Он видел, как вспыхывают и сгорают судьбы. В глухих селеньях и больших городах. В степях, за горами. Радость и боль в потных, грязных сгустках лохмотьев и прекрасных платьях, что надевают всего лишь раз. В жемчугах с песков у Прибрежного Хребта. Полцарства на плечах. Немытые лица, громко чавкающие и скребущие деревянными ботинками грубые мостовые базарных площадей. Коронованные лики. Все равны. За одеждой и мыслями, что позаимствованы у первых, тех, что жили на заре и сказали первые слова. Радость и боль, мощь этого мира, рассредоточенная развратом свального греха и закономерностью родовой клятвы. Они носили и носят ее в себе, не осознавая. Печаль и тоску. Как яркая звезда - любовь. Горнила кузниц и пыточных застенков. Души отвергнутых. Он видел этот темный пламень, что копился в душах и становился вещами, рожденными в раздоре, рожденные создателем в день гнева его. Горячие и неприкаянные, они начинали свои странствия среди людей, бессмысленные, в движении своем и в самих себе, несомые потоком. Всесокрушающие валуны духа. Песок, что наполняет мозги. За ними охотились те, кто был бессилен и в их руках чья-то ненависть становилась даром любви или лезвием мести. Бег по лезвию ножа. За призраками, что появляются только в рукотворном свете факелов. Он видел эти тени, мелькавшие в желто-красных лучах заката, что творился стыдливым солнцем. Он ненавидел хаос его лучей, вызывавший их к жизни, кратковременной и беспокойной. Как льстивые царедворцы, что волочат тягости своих одежд и поступков, от старых грехов и неосуществленных грез тщеславия. Он видел их, как их пыл расползался холодными туманами слухов. Лужи на мостовых. Уводящие в бесконечность ожидания. Ожидания величия, сладкого, как старое вино в дедовском кувшине. Традиции отцов. Тропы, уводящие в бесконечность. Вереницы воинов в черном, обманывающие ночь. Они шли на багровое пламя и холод остывших судеб, теперь упрятанных в лари и вонючие чулки, в головы и списки, что медленно истлевают вдали от любопытных глаз. Осень мира. Время, когда алчущие презрев свою плоть, собирают чужую по кошелям бедняков. Восход и закат. Она уйдет от них через дыру, проделанную ножом убийцы в брюхе чревоугодника. Алчность. Душ и тел. Я, древняя тварь вижу вас и то, что в вас и все, что за вами.



Синий огонь, сродни тому, каким бывают огни звезд в чистые летние ночи, прожигал тьму и свет дневной. Взбешенный прикосновением весеннего ветра, он резал существо мира, проходя через поток, что был болью и радостью. Он метался среди толпы, в поисках. Он был неистовым, укрощая хлесткими ударами то, что было создано во времена его молодости, что теперь живущие называют твореньями зари дней земных.

Горхон Остывший, вулкан, покрытый льдом. Потоки магмы топили льды раз в столетие, вытягивая из глоток утробный вой плоти. Тех, кто жил рядом. Они забывали все слова, оборачиваясь на вязкие реки жидкого огня, что подминали и сжигали их дома. Вой человеков, что был истиной откровения. Тщета. Память иногда изменяла ему и каменные когти переставали царапать черный гранит. Он видел трепет двоих. Терпкое, соленное тепло, рожденное трением тел. Все они уходили в эти сумрачные леса, где переплетения ветвей рождали новые побеги каждую весну. Влажные родники впадин, среди черного мха и красных ягод, горящих влагой и шепчущих о соке, заключенном внутри. Они лопались, не выдержав напряжения и капля падала в ручей, растворяясь в покое неспешно бегущей воды. Ручьи, стремящиеся к неистовствам горных рек. И каждую осень - шорох, беззубый шепот бессильных губ, лед утренних заморозков. Потоки. Они все уходили туда. В землю снега и льда. Все до одного, чтобы потом вернутся, растопленными огнем подземным, множа себя. Оставив после себя это, невидимое, неслышимое, неосязаемое. Лишь могучие могли ловить невидимые течения в свои сети, сплетенные годами напряженных трудов из слов, что содержали десятки смыслов и лет. Для остальных - забвение о пережитой боли. Ничтожность вселенных. Миры, что плюют, потеют, едят. Истекают кровью. Летние дожди с ломанными иглами молний. Ярость неведомого. Ярость упрятанных в клетки городов. Бродяги шли на эти огни, на выщербленный крепостными стенами горизонт, что хорош от защиты от тех, кто идет на своих двоих, но бессилен против стелющегося по сухой траве, шепчущего, едва дышащего. Никто не знает о крепости стен. Только я. Тварь, сидящая на старых плитах. Чудовище в земле льда и снега, что видит. Рыскающие в темных берлогах своих городов. Вещи убегали от хозяев. Кто-то сказал, что земля круглая. Они повторили это. Еще и еще раз. Они повторяли ее форму во всех творимых ими вещах. И вещи уходили от них, укатываясь по склонам, гонимые тягучестью, поднимавшейся в лесах из сырых берлог и неслышно выходящую на просторы равнин. Они впитывали ее и уходили от своих творцов. По дорогам и напрямик, через хребты и моря. Воплощенные. Ветер в лицо, грязь толпы, кидаемая ей вслед создателям, тем, кто уходил, тем, кто сказал то, что вернется к хулителям с приливной волной через десятилетия. Они сопротивлялись потоку и как следы от них оставались глубокие отпечатки, что размывались дождями и только тогда в них начинали видеть лик владыки. Но волны приносили эти слова не для того, чтобы восславить имя создателя и дать восторжествовать этим словам во веки веков. Волна вернется и заберет все обратно и родятся новые, кого не поймут. Он видел эти вселенные, в сумраке и сиянии славы, в окружении великолепия. Он видел сосуды, бессловесно хранившие то, что в них положили. Они хранили, как сокровища то, что творилось из воздуха, сдобренное десятком лет жизни на краю, где исходят силы. Глинянные тела горшков, хранящих золото слов. По ночам горшки истекали слезами, теряя вложенное в них, чтобы разочаровать поколение, что придет век спустя. Потоки длили свое течение. И в ночной мгле мерцали лезвия. Он шел по их следу, чтобы еще раз убедится в торжестве невежества. Труп неудачника - еще одна межа на этом пути. Они поносили святыни, вытащив их из резных купелей и возносили прелести небес, в вышине тянувших непосильный груз. Войны за пустоту. Вещь раздора, выдутая из воздуха. Они мечтали о мелочах, повторявшихся изо дня в день. Не нарушаемые ходом бесконечностей, что бродили рядом. Тяжелая поступь идущих к верной смерти. Слабые огоньки в свечей в кельях и скитах среди дебрей Дельты. Топленный жир, стекающий, вязкий, что силится связать время и остановить его ход. Он не пытался разрушить тюрьмы. Он знал, но это не было тайной. Он уже видел, как разрушаются стены и как водопад оттуда пойдет поток, сюда, к берегам давно ушедшего моря. Вчера взошла луна. Она окунулась в море безумства и вышла оттуда, разгоряченная тем, что кружилось вокруг. Она побывала в том великом озере, к которому ползет все, что порождают и умножают человеки и что было до их рождения, оно находило в них только средство для умножения своей непостижимой сути. Его зрачки обернулись вовнутрь и он вспомнил и почувствовал то, что могло быть надеждой для смертного. Сроки подошли и его срок тоже.

читать дальше