Это первая часть повести, которую я пишу в честь многих людеи, которых я потеряла.... и в честь города, которого никто уже не увидет

Солнце наконец добралось до шпиля Адмиралтейства,повисло на нём и начало медленно стекать вниз. Сумерки окрасили летающий тополиный пух из грязно-желтого в нежно голубой и светло сиреневый. Лёгий ветерок гнал этот пух по щербатому асфальту и по лужам, на которых этот пух скатывался в клубки и летел дальше, в тёмно-сизые подворотни. В воздухе стоял тонкий, нежный, медовый запах тополей. Кое-где это благоухание тонуло в других «ароматах», которые источали склизкие стены подворотен и мутные ручейки, берущие свои истоки под мусорными баками. Но и это не портило общей картины, добавляя в неё какой-то особенной романтики. Из подворотен выскальзывали личности, словно материализовавшиеся из летящего пуха. Походка их была так легка, что казалось что они не косались ногами земли, а их движения изящны в своей колышущейся неустойчивости, лица их имели тот-же удивительный сумеречно-сиреневый оттенок, что и клубящийся под их ногами пух. В их устах звучал какой-то им одним понятный бурлящий язык, в их руках потусторонним колокольным звоном звенели авоськи с пустыми бутылками. Сложно было разобрать в зыбких сумерках – люди это или призраки из многочисленных петербуржских легенд. В окнах отражались лучи солнца и отбрасывали золотые искры на изумруды бутылочного стекла, тоскливо поющего в паутине авосек.
Речка Пряжка за день прогрелась и к вечеру начала источать удивительную смесь ароматов, пробуждающую у возвышенных натур не отвращение (что было бы вполне естественно), а самые поэтические чувства. Поистине удивительно, что вязкий запах тухлой воды и прелой тины, сплетаясь с крепким духом раскаленного асфальта, преющих в подворотнях мусорных баков и прочих нечистот, и приправленный терпким мёдом цветущих тополей и сирени может всколыхнуть мимолётное ощущение блаженства в груди истинного петербуржца. Через мостик, перекинутый через речку и соединяющий город с печальным уделом психиатрической больницы неспешно брёл иеромонах в потёртой и не очень опрятной рясе. На лице его застыло выражение всепонимающей печали и одновременно необъяснимого счастья. Давным давно он служил в этой больнице, заведовал отделением. Он был очень хорошим доктором и с каждым годом любил своих пациентов всё больше и больше. В конце концов жена сказала ему: Ты любишь своих психов больше, чем меня! Он ничего не ответил( он вообще умел обходиться с женой почти без слов), но рассудив, вынужден был признать, что она права.
Потом она спросила: Явообще не могу понять за что ты их так любишь? Он опять промолчал в ответ, но про себя подумал: Они ни на кого не похожи и не умеют врать.
И наконец она сказала: Ты же просто псих! А он подумал, что как психиатр он, пожалуй и правда, не можнт признать себя абсолютно нормальным.
- Я ухожу,- сказала жена. А он только посмотрел на неё своими печальными глазами и подумал, что так даже лучше.
Как то под вечер он шёл мимо храма, дверь была широко распахнута и он вошёл. Он стоял в дальнем углу и как зритель смотрел на происходящее, он не совсем понимал, что же там происходит, не крестил лба, потому что никогда прежде не делал этого, но остро чувствовал, как Кто то смотрит на него с любовью и снисхождением, примерно так как он смотрит на своих пациентов. Служба закончилась, народ расходился из церкви, а он всё стоял в своём углу и тихо плакал от счастья, от счастья что его понимают. А потом он почувствовал, что Кто то смотрит на него не только в храме, а везде. Он очень долго удивлялся этому и радовался... А потом он стал монахом и получил назначение в разорённый больничный храм всё туда же на Пряжку.
В церковке собиралась разная публика: и больные, и медперсонал, и жители близлежащих домов. Батюшка молился, крестил, отпевал, исповедовал и причащал и всё меньше и меньше чувствовал разницу между пациентами психбольницы и остальными. А потом и вовсе перестал их различать. Он очень любил своих прихожан, и иногда его начинала душить мучительная жалость к каждому из них.
Позже как то сама собой у него сложилась теория о том, что после всего, что выпало пережить русскому народу, нормальных людей не могло остаться, даже теоретически.
Его звали отец Евстафий.
Он шел, а на встречу ему летел пух, из которого выплывали позвякивающие тени. Ветер кружил пух и смерчики шатались с одной стороны улицы на другую нетрезво покачиваясь. Смерчики изчезали, сталкиваясь друг с другом, в подворотнях. Оттуда они выплывали превратившись в позванивающих бутылочными изумрудами личностей, которые продолжали, покачиваясь, своё безконечное странствие до угла, где стоял пункт приёма стекла.
Отец Евстафий смотрел на эти тени, населявшие этот район и размышлял. В последнее время его мысли были всецело заняты размышлениями об истории России. Чем больше он рассуждал, тем сильнее становилось его убеждённость в том, что нормальных людей остаться не могло. Он размышлял о своих пациентах и прихожанах, сравнивал их и приходил к выводу, что они мало чем отличаются друг от друга. Отец Евстафий смотрел вокруг, думал о своём. Вслед ему кружился пух, казалось, что он не идет, а плывёт не косаясь ногами щербатого асфальта, летит по пропахшему мёдом, гудроном и подворотнями воздуху. Вслед ему нёсся неразборчивый говор существ с бутылками.
Солнце уже оплыло по шпилю и скатилось за крыши, сизые зыбкие сумерки окрасили пух в нежно сиреневый, существа, колышащиеся в этом пухе стали практически невидимыми, а звуки приглушились, став совсем потусторонними.
Скрежет железа и резины разрезал сумеречную тишину. С угрожающей скоростью по дороге неслись две тени, огромный чёрный внедорожник грохоча разогнал пух и угрожающе рыча и скрежеща скрылся из виду как жуткий призрак. В след ему гремя всеми своими отламывающимися и отрывающимися частями, жалобно поскрипывая нёсся УАЗик. Тоскливо скрипнув на повороте он тоже скрылся из вида. Страшное видение изчезло, демоны скрылись, но ещё довольно долго слышался их грохот на тихих улицах. Где-то заголосила сирена, заулюлюкала сигнализация, зашумело где-то вдали и стихло.
Отец Евстафий свернул в подворотню и тут на него налетел сосед по подъезду милиционер Жора Дубов.
- Батюшка, вы тут не видели, такой тип с портфелем не пробегал?
Отец Евстафий уверил Жорика что никого, кроме теней с бутылками не видел. Жорик пометался, потыкался из стороны в сторону и скрылся в лабиринте подворотен, забыв, как всегда, попрощаться. Отец Евстафий пожалел Жорика по привычке как и всех остальных и пошёл, петляя в лабиринте подворотен и проходных дворов к своему подъезду.
Добравшись наконец до своего закутка он увидел соседку, которая не стесняясь своих когда-то Рубенсовских форм, плохо скрываемых стареньким линялым купальником, шествовала по двору с ведром, полным воды. Дойдя до угла, где ещё остался клочок чахлого газона, она пристроила ведро возле мусорного бака и вздохнула полной грудью. Проходя мимо, отец Евстафий смиренно поздоровался:
- Здравствуйте, Екатерина Михайловна.
Она улыбнулась мирной улыбкой:
- Здравствуйте, батюшка.
После этого она скинула с ног вьетнамки, встала босыми ногами на травку, оттолкнула ногой валяющюся рядом бутылку, прикрыла глаза и вылила на себя воду. Проделав всё это она так же спокойно одела тапки и прошествовала к своему подъезду, плавно покачивая своими формами и блаженно улыбаясь.
Батюшка побрел вверх по лестнице. Он помнил наизусть все выбоины на ступенях, надписи на дверях и даже запахи, сочившиеся из-за дверей. Добравшись до четвертого этажа, он как всегда ненадолго застыл перед своей дверью. Для него это была непросто дверь, а памятник истории. Истории многих людей, которых он знал или не успел узнать.

Он вставил ключ в замок, но дверь отворилась, и Клавдия Федотовна сказала свою обычную фразу:
- А я вас, батюшка, в окно увидела. И засеменила рядом с ним по коридору.
- Опять ненормальная то эта в неглиже во двор вышла. Вы бы ей сказали, что это же позор. Она же пожилая женщина, образованная, а никакого стыда не имеет.
- Этого делать нельзя, ведь для Катерины Михалны в том, что она делает есть большой смысл, это её вера.
- Верующие люди в храм ходят, вы бы ей сказали, она вас послушает.
- Пути Господни неисповедимы. Понимаешь ли ты, Федотовна – неисповедимы.
- Ну и Бог с ней. Давайте чай пить, я вас сегодня целый час жду, чайник уж остыл.
Клавдия Федотовна всегда опекала батюшку, считая, что он без неё не справится с житейскими заботами, она поила его чаем, кормила пирогами и прибирала в его комнате. А батюшка считал, что это для неё очень полезная терапия и терпел.