Горячий чай был омерзителен.
В нём просматривались все ужасы атомной войны, чумы и Людмилы Гурченко. Если вылить чай на стол, то он, наверняка, прожёг бы в нём дыру, как в дешёвых американских фильмах. Единственное, что удерживало его в кружке, так это тщательно взрощенный, устойчивый ко всем превратностям судьбы и реальной жизни налёт, плод бурной любви ветренной кружки с другими, не столь опасными представителями славного рода чаёв.
Между тем, сделать чай не столь омерзительным не представлялось возможным. Все жидкости, находящиеся в пределах досягаемости, приближались к температуре кипения. Остальные уже выкипели. Весь лёд благополучно превращался в жидкость за семь сотых секунды, стоило только приоткрыть дверцу морозилки. Холодильник был более умён. Он просто не позволял открыть дверь, чтобы не умереть в муках.

Невольно возникали мысли об Антарктиде. От одних только этих мыслей полярные льды начинали таять. Резкое возрастание уровня мирового океана чувствовалось, так сказать, невооружённым взглядом. Дабы спасти планету от столь желательного затопления мысли об Антарктиде пришлось оставить.

Текло всё, что могло течь. Впрочем, остальное тоже текло.
Из кранов текла вода. Из холодного - горячая, из горячего - шёл пар.
Тёк асфальт. Дети, единственные, кто мог сохранять хорошее настроение, пускали по нему кораблики.
Текли мозги. Вернее, растекались, занимая всё пространство черепной коробки. Череп, кстати, тоже становился подозрительно мягким.
Кошка, к счастью, утечь не могла, но, чтобы не оставаться в стороне, решила устроить течку.

Меж тем, на улице похолодало. На целый градус. Облегчения это не принесло - к сожалению, этот градус перешёл в квартиру. Видимо, ему на улице тоже жарко. Таким образом, в комнате всё стало горячее на градус. Стол, кресло, шкаф, кошка, кружка.
И да. Чай. Чай стал ещё горячее. И ещё омерзительнее.