А насрать.
Смешно - не значит грустно.
ловите:

(с) Олейников

"В моей записной книжке, буква "М" начиналась с Володи Моисеева. Володя служил концертмейстером, неплохо играл на фортепианах, но была у него одна непроходящая страсть - приколы.
Он, например, мог на голубом глазу, позавтракав в буфете, вылить оставшуюся в блюдце манную кашу в собственный карман, а в ответ на вытаращенные глаза буфетчицы сказать небрежно:
- Не выбрасывать же добро, на самом деле. Доем как-нибудь.
То, что после этого ему приходилось отдавать пиджак в химчистку, уже не имело значения. Зато он оттянулся на славу, а это всегда было для него главным.
Однажды мы зашли с ним в кафе. Перекусить. Официант, небрежно бросив на стол расписание дежурных блюд, процедил сквозь зубы:
- Сейчас приду, - и исчез минут на сорок.
Моисееву этот опрометчивый поступок явно не пришелся по сердцу.
- Ну, погоди! - сказал он и спросил у меня: - Расческа есть?
Я подал. Он повертел ею туда-сюда, а потом вдруг сломал.
- Зачем ты это сделал? - удивился я.
- Скоро узнаешь!
И стал нетерпеливо дожидаться прихода официанта.
Когда тот наконец объявился, Володя резко прихватил его за воротник и пропел в самое ухо:
- Вам привет от «Березы!»
- Чего-чего? - переспросил тот.
- Не валяйте дурака, Пуцкер! - прервал свое музыкальное приветствие Моисеев.
- Я вам русским языком говорю: "Вам привет от «Березы»!
- От какой еще там березы? - переспросил официант, не понимая, что происходит.
Моисеев жестом фокусника извлек из воздуха половину только что сломанной расчески и, придвинувшись поближе, прогундосил:
- Никаких расспросов, Пуцкер! Дальнейшие инструкции только после того, как покажете вторую половину. И еще раз напоминаю - не валяйте дурака! Вы уже и так две явки завалили.
Официант изменился в лице.
- А может, вас перевербовали, Пуцкер? - пристально вглядываясь в него, спросил Моисеев. - Вы ведь всегда были слабонервной проституткой! Что это у вас глазенки забегали?
- Кто меня перевербовал? - спросил, мертвея, еще абсолютно жизнеспособный несколько минут назад официант.
- Я сказал - вторую половину расчески! - безжалостно рявкнул Моисеев. - И без разговорчиков, понимаешь!
- Сейчас п-поищу... - еле выговорил официант, и раненой птицей двинулся к кухне.
- Закладывать пошел! - осклабился от полученного удовольствия Володя. - Сейчас явятся, родимые!
И оказался прав.
Наряд прибыл даже быстрей, чем можно было ожидать. Не разбираясь что к чему, они лихо надели на нас наручники и принялись выводить из зала. Обделавшийся официант, наполовину спрятавшись за занавеской, с волнением наблюдал за нашим арестом, прикидывая, чем эта фантасмагория может для него закончиться.
Уже у самой двери Моисеев обернулся и страшно прорычал:
- И учтите, Пуцкер, у нас длинные руки! Очень длинные!
Милиционеры после столь загадочного заявления арестованного, как по команде, глянули в сторону официанта.
- Может, и этого прихватить, чтобы два раза не возвращаться? - спросил один из них.
- Да ну его! - лениво отозвался второй. - Надо будет, возьмем. Куда он денется?
В отделении Моисеев предъявил удостоверение, объяснил дежурному, что мы здесь с концертами, что в кафе зашли просто пообедать, что официант оказался сволочью, а сволочей надо учить, и дежурный - совсем не дуб, как показалось вначале, - посмеялся и, пожелав успехов, снял с нас оковы.
Через полчаса мы вошли в то же кафе и подсели к тому же официанту. Сели спиной, чтобы он нас не сразу заметил. Тот, уже слегка оправившись от встречи с врагами народа, а потому несколько порозовевший, подошел сзади и спросил не глядя:
- Что будем заказывать?
Справедливости ради надо сказать, что на сей раз голос его звучал значительно гостеприимней, нежели в наш первый приход. Очевидно, урок не прошел даром.
Моисеев переждал некоторое время, а затем медленно вывернул шею в сторону и, смачно сплюнув, сказал:
- Я же вас предупреждал, Пуцкер, - у нас длинные руки!
Этого оказалось достаточно для того, чтобы мне впервые в жизни посчастливилось лицезреть, как грохается в обморок здоровый околодвухметровый мужик.
А Моисеев уже готовил следующую акцию..."