Слово митрополита Сурожского Антония о Великом посте | 9
19-04-2013 13:42
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Вернуться!
И тогда подымается вопрос о том, как живым остаться, и никто нам не поможет тогда, потому что мы перестали быть интересными. Остается только заниматься самой грязной, недостойной человека работой, но и эта работа нас не кормит, а главное, внутренний голод не утоляет. И тогда вспоминается сначала светло, но тускло, как свеча горящая, а потом все ярче и ярче, что было дома, когда я был с отцом, с матерью, с братом, с работниками. Ох, вернуться! И вот тут начинается путь. Путь начинается с того, чтобы признать, что жить тем, чем я живу сейчас, я не могу. Не то, что я буду наказан за это, но я не могу жить так, потому что это не жизнь. Я хочу жить полнотой сердца, полнотой ума, полнотой легких, которые наполняются чистым воздухом.
И тогда этот мальчик вспоминает, как его дома любили.Что бывало, когда он был ребенком и напроказит, не послушается, что-нибудь сделает или скажет не то. С каким терпением, лаской его принимали обратно и ласкали. И от этого воспоминания у него рождается мужество, да, мужество, вернуться в отчий дом. И он пускается в путь. И он знает, он знает, что он изменник всему тому, что дорого. И он знает, что он не достоин уже называться сыном своего отца. Он же этого отца как бы убил, сказав, сговоримся, что ты умер, а я все твое возьму. И все-таки, он вспоминается, как отец.
И этот юноша идет и готовит исповедь: «Я согрешил против Неба и пред тобой, я уж недостоин называться твоим сыном, прими меня как одного из твоих работников». Он все твердит эти слова, потому что сыном, он знает, он недостоин быть, пусть его наемником взять на какую-то работу, чтоб кусок хлеба был, чтоб крыша была, чтобы какие-то люди были вокруг не грязные, или не те, которые просто от него отвернулись, как от ненужного.
Сколько раз, я уже упоминал вам, сколько раз отец выходил из своего дома, стоял на крыльце, глядел вдаль, туда, где скрылся его сын, когда он уходил от него, не повернув головы, не помахав рукой, потому что он весь был устремлен туда куда-то. И вдруг он видит, что он идет, и он бежит к нему, он его обнимает, и сын падает на колени и начинает свою исповедь, но отец ему не дает сказать: «Прими меня как одного из твоих наемников». Сыном недостойным ты можешь быть, достойным наемником ты не можешь стать. Ты навсегда сын, а наемник — нет. И он его влечет в лохмотьях к родному дому, где, вероятно, сошлись все люди, которые там живут: мальчик вернулся, наш мальчик вернулся! И посмотрите на него: бедняжка, исхудал, немытый, в лохмотьях. О, Боже, какой это ужас! Вот бы его приласкать, утешить.
И отец говорит замечательную вещь, которая в западных переводах теряется, а на славянском переводе не ясна: «Принесите сюда первую одежду». И почти всегда эту «первую одежду» описывают как самую лучшую одежду, которую только в доме можно найти, нарядить его на праздник. А мне всегда, с тех пор, как я вернулся в отчий дом, думается: нет, не в самую лучшую одежду. Не рядить его хотят. Его хотят одеть в ту одежду, которую с плеч он сбросил, когда уходил. И он ее надевает, и он смотрит на себя, и вдруг видит, что все эти месяцы, а может быть и годы, которые он провел вне отчего дома, их нет. Он одет, как был одет с детства, с юношества. Грязного, темного прошлого нет больше.
Любовь отца его омыла, одежда эта — это одежда невинности его. Есть место у св. Никиты Стифата, ученика Симеона Нового Богослова, где он говорит: «Истинное покаяние может вернуть человеку и истраченное им телесное девство». Он одет как бы в девство свое. Нет больше ничего, ничего не осталось от блудного сына. Теперь стоит пред всеми сын, очищенный покаянием, омытый любовью отца, носимый любовью всех, жалостью всех, лаской всех, ликованием всех.
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
И тогда подымается вопрос о том, как живым остаться, и никто нам не поможет тогда, потому что мы перестали быть интересными. Остается только заниматься самой грязной, недостойной человека работой, но и эта работа нас не кормит, а главное, внутренний голод не утоляет. И тогда вспоминается сначала светло, но тускло, как свеча горящая, а потом все ярче и ярче, что было дома, когда я был с отцом, с матерью, с братом, с работниками. Ох, вернуться! И вот тут начинается путь. Путь начинается с того, чтобы признать, что жить тем, чем я живу сейчас, я не могу. Не то, что я буду наказан за это, но я не могу жить так, потому что это не жизнь. Я хочу жить полнотой сердца, полнотой ума, полнотой легких, которые наполняются чистым воздухом.
И тогда этот мальчик вспоминает, как его дома любили.Что бывало, когда он был ребенком и напроказит, не послушается, что-нибудь сделает или скажет не то. С каким терпением, лаской его принимали обратно и ласкали. И от этого воспоминания у него рождается мужество, да, мужество, вернуться в отчий дом. И он пускается в путь. И он знает, он знает, что он изменник всему тому, что дорого. И он знает, что он не достоин уже называться сыном своего отца. Он же этого отца как бы убил, сказав, сговоримся, что ты умер, а я все твое возьму. И все-таки, он вспоминается, как отец.
И этот юноша идет и готовит исповедь: «Я согрешил против Неба и пред тобой, я уж недостоин называться твоим сыном, прими меня как одного из твоих работников». Он все твердит эти слова, потому что сыном, он знает, он недостоин быть, пусть его наемником взять на какую-то работу, чтоб кусок хлеба был, чтоб крыша была, чтобы какие-то люди были вокруг не грязные, или не те, которые просто от него отвернулись, как от ненужного.
Сколько раз, я уже упоминал вам, сколько раз отец выходил из своего дома, стоял на крыльце, глядел вдаль, туда, где скрылся его сын, когда он уходил от него, не повернув головы, не помахав рукой, потому что он весь был устремлен туда куда-то. И вдруг он видит, что он идет, и он бежит к нему, он его обнимает, и сын падает на колени и начинает свою исповедь, но отец ему не дает сказать: «Прими меня как одного из твоих наемников». Сыном недостойным ты можешь быть, достойным наемником ты не можешь стать. Ты навсегда сын, а наемник — нет. И он его влечет в лохмотьях к родному дому, где, вероятно, сошлись все люди, которые там живут: мальчик вернулся, наш мальчик вернулся! И посмотрите на него: бедняжка, исхудал, немытый, в лохмотьях. О, Боже, какой это ужас! Вот бы его приласкать, утешить.
И отец говорит замечательную вещь, которая в западных переводах теряется, а на славянском переводе не ясна: «Принесите сюда первую одежду». И почти всегда эту «первую одежду» описывают как самую лучшую одежду, которую только в доме можно найти, нарядить его на праздник. А мне всегда, с тех пор, как я вернулся в отчий дом, думается: нет, не в самую лучшую одежду. Не рядить его хотят. Его хотят одеть в ту одежду, которую с плеч он сбросил, когда уходил. И он ее надевает, и он смотрит на себя, и вдруг видит, что все эти месяцы, а может быть и годы, которые он провел вне отчего дома, их нет. Он одет, как был одет с детства, с юношества. Грязного, темного прошлого нет больше.
Любовь отца его омыла, одежда эта — это одежда невинности его. Есть место у св. Никиты Стифата, ученика Симеона Нового Богослова, где он говорит: «Истинное покаяние может вернуть человеку и истраченное им телесное девство». Он одет как бы в девство свое. Нет больше ничего, ничего не осталось от блудного сына. Теперь стоит пред всеми сын, очищенный покаянием, омытый любовью отца, носимый любовью всех, жалостью всех, лаской всех, ликованием всех.
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Слово митрополита Сурожского Антония о Великом посте | 9 | Плесень - Литературный дневник Плесени |
Лента друзей Плесень
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»