ВИШНЕВОЕ ДЕРЕВО

Мы ехали из Питера в Новгород. Погода стяла хорошая, недавно прошел дождь. Вскоре увидели маленькую деревушку – всего шесть домиков. Все они были с одной стороны дороги. Вдоль заборов росло много сирени, а в глубине дворов ряды вишневых деревьев спускались к реке. По другую сторону дороги стояли старые дубы, а между ними заботливо были высажены молодые дубки. У одного из домов дощечки штакетника были выкрашены в разные цвета. Очень живописно, но совсем бессистемно. Во дворе стояла одинокая старая вишня, усыпанная темными крупными ягодами.
Мы остановились, подошли к калитке. Вскоре показалась хозяйка, старше средних лет, с добрым, открытым лицом. Она неторопливо подошла к нам. Мы попросили ее продать вишен.
- И-и-и, милая, вишни-то давно уж отошли, уж осень близко, а вот с этого дерева ягоды рвать нельзя.
- А почему нельзя? Они же уже переспели и их птицы клюют.
- А потому, что дерево на могилке… Потому и нельзя.
- Как – на могилке? Во дворе?
- Да, так уж получилось. Я вам лучше молочка принесу. Хотите парного? Хотите из погреба – холодненького?
- Лучше – холодненького.
Через несколько минут женщина вышла из дома с кувшином. Молоко было затянуто поджаристой корочкой, в переднике она несла три плюшки, Молоко было душистое, топленое, прохладное. Подошла соседка, поздоровалась.
- Вот, мое дерево увидали, остановились.
- Расспрашивают?
- Да нет. А моих ребятишек не видела?
- Где-то здесь бегают.
Соседка, обратившись к нам, сказала:
- Пойдемте, я вас тоже угощу.
Мы пошли за ней, разговорились:
- Странная у вас соседка: вишни продавать отказалась, а за молоко даже денег не взяла.
- Ничего она не странная. Там, под вишней, действительно была похоронена ее дочка. Там даже табличка осталась: “Стародубцева Галя. 16 лет”.
Мы попросили ее рассказать нам эту историю. Вот что она нам поведала.
Когда наши отступали, сын Аннушки (так звали хозяйку) ушел с артиллеристами, а девочку не взяли, сказали: “Молода еще”. И посоветовали присоединиться к беженцам или к обозу с ранеными. Мы решили уходить утром, чтобы за ночь приготовить продукты, но утром в деревню вошли немцы…
Два офицера, денщик и переводчик сразу заняли дом Аннушки и приказали принести молока, яиц и сала. Она ответила, что есть только молоко, все остальное уже забрали. Тогда они стали пить млоко с теплым хлебом, который только что вынули из печи. Потом дали девочке остаток молока в ведре , каравай хлеба и приказали отнести солдатам во дворе. Галя пошла, мать – за ней. Когда она отдала продукты, один из немцев, здоровенный, рыжий, жирный, схватил ее и потащил к сараю. Остальные дружно хохотали. Мать рванулась следом, но двое солдат подхватили ее под руки и стали не пускать. Девочка брыкалась, царапалась, но немец держал ее крепко. Мы увидели, что девочка одной рукой схватила серп, который был в щели у сарая. А мать все кричала: “Нельзя, не надо! Ведь она еще девочка!” Потом Аннушка рванулась вперед и закричала: “Возьми меня, а ее отпусти!”. И вдруг раздался дикий крик, а следом – автоматная очередь… Рыжий немец уже спустил штаны, когда Галя одним резким взмахом отрезала ему все и сама упала, прошитая автоматной очередью…
На крик и выстрелы прибежала еще одна соседка. Больше в деревне никого не было. Мы окатили мать водой и отнесли ее в баньку. Солдаты уехали, а офицеры остались в доме. К нам подошел перевдчик:
- Вы меня не бойтесь. Меня заставили. Приехал на каникулы к старикам, а тут немцы. А я немного знаю ннемецкий. Они хотели спалить дом стариков, а я предложил им взамен свои услуги, до удобного момента.
Офицеры потребовали от нас, чтобы их накормили и постирали их шмотье, тогда мы останемся живы. Девочку приказали не хоронить. Ее завтра повесят с надписью “Бандит”.
Мы пошли топить баньку, денщик принес узел с грязным бельем. И тогда Аннушка стала зачем-то часто заходить в дом и выносить оттуда то одеяло, то простыни, то даже занавеску. Денщик носил воду в баню, а переводчику дали лопатку, чтобы он выкопал яму у баньки, чтобы сливать туда грязную воду. А землю мы попросили складывать в ведра. Когда все ушли в дом, мы потихоньку перенесли Галю в баньку, обмыли ее, одели в мамин халат и завернули сначала в занавеску, а потом в простыню. Тихонько вынесли ее и опустили в воронку, что осталась от взрыва, предварительно постелив на землю одеяло. Потом пложили сверху дверь, которую снесло взрывом с летней кухни, а на дверь насыпали землю из ведер. Сами же занялись стиркой. Прополоскали белье в речке, развесили его на заборе. Денщик велел нам идти в погреб и набрать соленых огурцов и капусты, а сам пошел в дом.
Мы растопили печурку в летней кухне, потому что было велено нажарить картошки. Для этого денщик дал нам масла в жестяной банке. Капусту приказали потушить.
Офицеры с переводчиком пошли мыться, а Аннушка в это время забросала яму доскам и обломками дерева.
Вскоре офицеры вернулись в дом, а денщик обнаружил в подвале две бутыли. Переводчик объяснил ему, что это самодельная русская водка, называется – “самогон”. Аннушка сказала, что одна бутылка хорошая, а во второй – темной, отрава – “волчья ягода”, чтобы натирать больные ноги. Денщик унес в дом светлую бутылку, а потом позвал Аннушку и объяснил ей, что, если она сама придет вечером к офицерам, то дом не сожгут. Аннушка обещала, а пока они с подружкой пойдут мыться в баньку.
Пока офицеры ужинали, она умудрилась вывести из хлева корову и привязать ее у ворот. Потом мы тихонько вышли на улицу вместе с коровой и ушли на другой конец села, где в подвале пряталась еще одна женщина с двумя детьми. Всю ночь просидели с ними в подвале.
На рассвете мы слышали шум отъезжающих машин немецкую ругань. Вместе с Аннушкой набросили на себя мешки, перебежали через дорогу и спрятались, чтобы наблюдать за домом. Сначала из него вынесли солдата и положили его в кузов машины, потом транспортировали еще двух офицеров – вид у них был ужасный. Вся их одежда была перепачкана рвотной массой. Денщик и переводчик что-то объясняли прибывшим офицерам. Потом из бани принесли теплой воды, стащили с них одежду, здесь же на крыльце стали мыть, а потом, положив на дно кузова грузовика одеяло, разместили на них офицеров и набросили сверху белье, которое сушилось на изгороди. Денщик все кричал: “Русские бандитки! Русские бандитки!” Мы поняли, что переводчик достал из подвала вторую бутылку и отдал ее немцам.
Когда все стихло, мы вывели коровенку, набросили на нее тулупчик, посадили на нее ребятишек и двинулись в соседнюю деревню.
На девятый день мы вернулись домой. В дом было не войти. Мы взяли ломик и сломали изгаженные ступеньки. Ближе к речке развели костерок и побросали туда эти доски. Когда мы зашли в дом, то увидели там кромешный ад: все было перевернуту, измазано, поломано и перебито. На столе стояли две бутылки: светлая и темная. Мы открыли окна и двери и стали выбрасывать половики, постельное белье, подушки, а потом стащили все это в костер. Очень долго мыли полы…
Мы очень боялись, что немцы вернуться. Но до вечера никого не было. Утром собрали кое-какую одежду, документы и ушли в соседнюю деревню.
Домой мы возвратились уже тогда, когда немцы отступили и появились первые части наших войск. В доме Аннушки образовалось что-то вроде штаба: туда протянули телефонные провода, электричество. По дороге шли наши части, а в обратную сторону – обозы с ранеными. Мы угощали их молоком и вареной картошкой.
Однажды Аннушке передали записку, что ее муж находится совсем недалеко – в госпитале под Старой Руссой и что он просит навестить его, так как тяжело ранен. Аннушка показала записку командиру и тот распоярдился отвезти женщину в госпиталь.
Аннушка рассказала:
- Приехала я в госпиталь. Тиму своего сразу увидела: ноги его не помещались на кровати, так как были в гипсе, живот и голова перебинтованы. Пришла военврач – женщина небольшого росточка, средних лет и сказала, что его можно забрать дмой, только он еще не скоро поправится. Мужичок он у вас все-таки крепкий и дети еще будут.
Дали машину, уложили Тиму на носилки, я села рядом. Так и повезли. С нами еще была медсестра. Дома повернули диван так, чтобы была ему видна улица и уложили выздоравливать. Я спросила у медсестры: “А мыть его можно?” Та ответила: “Не только можно, но и нужно!”. Изготовила я баньку, солдаты, которые у нас были расквартированы, унесли его туда и помыли. И только потом я рассказала ему, что тут у нас произошло. И что деревце вишневое, которое я посадила у изголовья могилы, прижилось и дает хорошие плоды. Но вишни с него никто не срывает. Так и стоит оно до зимы…
Медсестра, котороая с нами приехала, оказалась просто красавицей. Один лейтенант ей просто сразу сказал: “Выходите за меня замуж. Я вас в Сибирь отправлю, к своим старикам”. А второй сказал: “Лучше я вас отправлю в Ленинград. Правда там сейчас не очень хорошо, но со временем город станет таким, как и был до войны. Мама моя так и замерзла в квартире. Ее нашли рядом с печуркой с книгой в руках. Она так и не решилась ее сжечь”. На это Надя ответила: “Спасибо, ребята, вы оба хорошие. Но мне нужно в госпиталь”. На что они ей ответили: “А мы к вам в госпиталь приедем!” “Приезжайте. Как врач Нина Андреевна скажет, так и будет. Она уже два года мне вместо матери родной”.
На следующий день оба лейтенанта уехали в госпиталь, но свадьбу все же вскоре сыграли – с сибиряком. И отправилась Надя в Сибирь.
Однажды вечером ко мне зашел командир и, запинаясь и краснея, сказал, что мужички собрались и решили: негоже девочке лежать в воронке, надо поступить по-христиански, опустить ее в землю, как деды наши делали. Я ответила, что теперь в доме есть хозяин, как он решит, так и будет.
Уже через пару часов кто-то строгал и пилил, чтобы сделать гроб. Люди взяли лопаты и пошли на кладбище, чтобы вырыть могилу. Но с меня взяли слово, что мы с мужем выйдем, когда позволят. Я вытащила довоенные запасы белого батиста, самое нарядное дочкино платье… Ближе к вечеру собрались все односельчане, перенесли за мостик на кладбище мою Галочку и опустили ее в землю. А когда вернулись к дому, по обычаю помянули солдатской кашей и компотом из сухофруктов.
Через неделю часть ушла на запад. Мы желали им одного - живыми вернуться назад. Через несколько дней вслед за ними ушел и госпиталь.
Для нас наступило трудное время – запасов никаких, коровушку не доила, она ходила тяжелая. Мы делали все, чтобы ее сохранить. У всех соседей пересмотрели сеновалы, взяли все, что можно. Мысленно просили у соседей прощения. В одном доме нашли даже тюфяк с соломой, в другом – дюжину березовых венников. Все это запаривали и кормили нашу коровушку. Ломали заборы, летние кухни, чтобы топить печь. И нам повезло. Вскоре пришла еще одна часть, которая задержалась у нас на десять дней. Солдатики спилили три старые вишни, и возле бани появилась целая поленница дров. Нас они тоже подкармливали. Мужу становилось то хуже, то лучше. Вскоре и коровушка отелилась. Больно было на нее смотреть, такая она была худая – кожа да кости. Солдатики сами, без нашей просьбы, вымыли ее теплой водой, выгребли весь навоз. Маленькая телушка едва стояла на ножках. Я видела, как у солдат, которые прошли три страшные года войны, дрожали руки и наворачивались слезы, когда они смотрели на это маленькое животное, которое неумело тыкалось в вымя матери. Они приносили им еду, оставшуюся после солдатских обедов.
Уже чувствовалось приближение весны. Еще кое-где лежал снег, но уже пробивалась травка. Да и мы стали понемногу оживать.
Когда пришла весть о Победе, то, пожалуй, слез было больше, чем радости. Радовались за тех, кто остался жив, радовались, что выгнали, наконец, фашистов. Страна доказала свою непокорность, свою победоносную силу. А в селе, тем временм, осталось двое мужчин – мой, лежащий на диване, и еще один, вернувшийся без ноги. Из млодых не вернулся никто… От Нади, из Сибири, пришло письмо, что ее муж погиб. Но у нее родился сын, и старики очень привязались к нему.
И вот теперь каждое лето к нам кто-нибудь приезжает. Из Питера наш лейтенант привозит знакомых, близких с ребятишками. Этих слабеньких, тощеньких, испуганных детей, мы холим, стараемся, чтобы они забыли об ужасах. Приезжала Надя со своим сыном. И питерский лейтенант все уговаривал ее перебраться к нему. Но старики никак не хотели перебраться из Сибири. И тогда я ему посоветовала: “А ты укради ее!”. Я сама помогла собрать ей вещи, сама усадила в машину, а водителю сказала: “Нигде не останавливайся до Питера!” Лейтенант уже был человек знаменитый. Негоже ему оставаться одному!
Летом у меня бывает по шесть, по восемь ребятишек во дворе. Соорудили качели, горки, а потом затеяли покраску: каждый выбрал себе дощечку в заборе и покрасил ее в свй цвет. Потому и получился наш забор таким веселеньким и пестрым. Хозяин мой пожил только пять лет, но доктор была права: родила я еще сына и дочку. Вон они багают, собаку в тележку запрягают…

Мы были потрясены рассказом и поняли, что это вишневое дерево было как знак, как символ возрождения жизни. Мы одарили детей сладостями и поехали дальше. Проехали мостик. Справа было маленькое деревенское кладбище. Положили ромашки на могилы отца и дочери и на один еще совсем свежий холмик – могилу парня, погибшего в Афганистане. На кладбище стоял поставец – столбик с иконой и неугасимой ломпадкой перед ней. Мы долго стояли там… И размышляли о 9-м Мая. Скоро это будет не только День Победы, но, главным образом, это будет день скорби и памяти о погибших воинах, павших на поле брани, умерших в госпиталях или в своих домах по всей нашей Руси, от полученных на войне ран и увечий. Война не только унесла жизни тех, кто сражался, но оставила одинокими вдов, детей, оставила свой черный след в каждой семье, в каждом доме, не только на Руси, но и во всех странах, где прошла эта черная чума.
И.Д.КРУПКИНА.
АДРЕС: 156011, Кострома, ул. Малышковская, 55. Заволжский дом-интернат. Комната 28.