Р А С С К А З


РУКАВИЧКА

Нельзя сказать, чтобы я часто вспоминал школу. Она, как далекие сказочные сюжеты, как отстраненное событие какой-то совсем другой жизни, с трудом пробивалась сквозь напыление времени.
Я не был отличником – хорошие отметки не водились со мной.
Уже сейчас понимаю: могло быть и хуже. В пять лет, всего за два года до школы, я вообще не знал русского языка. Первым, или лучше сказать родным, для меня был язык карельский. И дома и во дворе общались только на нем.
Десятилетняя школа была тем первым высоким порогом, за которым и ждал я увидеть жизнь новую, яркую, возвышенную. Заливистый школьный звонок, свой собственный портфель, тетрадки, первые книжки, рассказы об неизведанном, мальчишеские забавы после уроков – все это, словно настежь распахнутые ворота сенного сарая, манило меня на простор. При чем здесь отметки?
Двадцать лет прошло.
Повседневные заботы, реже радости, полупрозрачными слоями отделяют детство. Годы наслаиваются как-то незаметно, как очередные древесные кольца, слой за слоем. И с каждым новым наслоением, вроде бы ничего не меняется, а все же разглядеть глубь труднее. И только необъяснимым наростом – причудливым капом на гладком стволе памяти, ядовитым грибом или лечебной чагой – выступают из прошлого лица, события, символы…

Ярче всего со школьных лет запомнился мне случай с рукавичкой.

Мы учились в первом классе.
Анна Георгиевна Гришина, наша первая учительница, повела нас на экскурсию в кабинет уроков труда. Девчонки проходили там домоводство: учились варить кашу, шить, вязать. Это не считалось пустым занятием. Купить одежду, точно в свой размер, было негде. Донашивали от старших. Жили все тогда – лишь бы. Бедовали. Способность мастерить ценилась.
Как стайка взъерошенных воробьев, мы, смущаясь и неловко суетясь, расселись по партам. Сидим тихо, пилькаем глазенками.
Учительница по дмоводству сначала все нам рассказала, поясняя при необходимости на карельском, а затем пустила по партам оформленные альбомы с лучшими образцами детских работ.
Там были шитые и вязанные носочки, рукавички, шапочки, платьица, брючки. Все это кукольного разера, даже новорожденному младенцу было бы мало. Я не раз видел, как мать за швейной машинкой зимними вечерами ладила нам обнову, но это было совсем не то…
Мы, нетерпеливо перегибаясь через чужую голову, разглядывали это чудо с завистью, пока оно на соседней парте, и с удовльствием, сколь можно дольше, на полных правах, рассматривали диковинку, когда она попадала нам в руки.
Звонок прогремел резко. Нежданно.
Урок закончился.
Оглядываясь на альбом, мы, в полном замешательстве, покинули класс.
Прошла перемена и начался следующий урок. Достаем учебники. Ноги еще не остановились, еще скачут. Голова следом. Усаживаемся поудбнее. Затихающим эхом ниспадают, до шепота, фразы. Анна Георгиевна степенно встает из-за учительского стола, проходит к доске и берет кусочек мела. Пробует писать. Мел крошится. Белые хрупкие кусочки мелкой пылью струятся из-под руки.
Неожиданно дверь в класс резко распахивается. К нам не заходит, вбегает, учительница домоводства. Прическа сбита набок. На лице красные пятна.
- Пропала рукавичка, взял кто-то из вас!
Для наглядности она резко выдернула из-за спины альбом с образцами и, широко раскрыв, подняла его над головой. Страничка была пустая. На том месте, где недавно жил пушистый комочек, я это хорошо запомнил, сейчас торчал только короткий обрывок черной нитки.
Повисла недобрая пауза. Анна Георгиевна цепким взглядом оценила каждого и стала по очереди спрашивать.
- Кондроева?
- Гусев?
- Ретукина?
- Яковлев?
Очередь дошла до меня… двинулись дальше.
Ребята, робея, вставали из-за парты и, понурив голову, выдавливали одно и то же: “Я не брал, Анна Георгиевна”.
- Так, хорошо, - иезуитским тоном процедила учительница, - мы все равно найдем. Идите сюда, по одному. Кондроева! С портфелем, с портфелем…
Светка Кондроева, цепляясь лямками за выступы парты,не мигая уставившись в глаза учительнице, безвольно стала приближаться к ней.
- Живей, давай! Как совершать преступление, так вы герои! Умейте отвечать.
Анна Георгиевна взяла из рук Светки портфель, резко перевернула его, подняла вверх и сильно тряхнула. На учительский стол посыпались тетрадки, учебники. Резкими щелчками застрекотали соскользнувшие на пол карандаши.
А сухие, музыкальные пальцы Анны Георгиевны все трясли и трясли портфель.
Выпала кукла. Уткнувшись носом в груду учебников, она застыла в неловкй позе.
- Ха, вот дура, - засмеялся Леха Селин. – Ляльку в шклу притащила.
Кондроева, опустив голову, тихо плакала.
Учительница по дмоводству брезгливо перебрала нехитрый скарб. Ничего не нашла.
- Раздевайся! –громко скомандовала Анна Георгиевна.
Светка безропотно начала стягивать штопаную кофтенку. Слезы крупными, непослушными каплями скатывались из ее опухших глаз. Поминутно всхлипывая, она откидывала косички с лица. Присев на корточки, развязала шнурки башмачков и, поднявшись, по очереди стащила их. Бежевые трикотажные колготки оказались с дыркой. Розовый светкин пальчик непослушно торчал, выставив себя напоказ всему, казалось, миру. Вот уже снята и юбчонка. Спущены колготки. Белая майка, с отвисшими лямками.
Светка стояла босая на затоптанном школьном полу перед всем классом и, не в силах успокоить свои руки, теребила в смущении байковые панталончики.
Нательный алюминиевый крестик на холщовй нитке маятником покачивался на ее тоненькой шейке.
- Это еще что такое? – тыкая пальцем в крест, возмутилась классная. – Чтобы не смела в школу носить.

- Одевайся. Следующий!
Кондроева, шлепая босыми ножками, собрала рассыпанные карандаши, торопливо сложила в портфель учебники, свернула в комок одежонку и, прижав к груди куклу, на цыпочках пошла к своей парте.
Ребят раздевали до трусов, по очереди, одного за другим. Больше никто не плакал. Все затравленно молчали. Обыскивая по очереди учеников, женщины лишь изредка отдавали порывистые команды.

Моя очередь приближалась. Впереди двое.
Сейчас трясли Юрку Гурова. Наши дма стояли рядом. Юрка был из большой семьи, кроме него еще три брата и две сестры. Сестренки младшие. Отец у него крепко пил, и Юрка частенько, по-соседски, спасался у нас.
Портфель у него был без ручки, и он нес его к учительскому столу, зажав под мышкй.
Неопрятные тетрадки и всего один учебник – вот все, что вылетело на учительский стол. Юрка стал раздеваться. Снял свитер, не развязывая шнурков стащил стоптанные ботинки, затем носки и, неожиданно остановившись, разревелся в голос.
Аннушка стала насильно вытряхивать его из майки, и тут на пол выпала маленькая синяя рукавичка.
- Как она у тебя оказалась? Как?!! – тыкая рукавичкой в лицо, зло допытывалась Анна Георгиевна. – Отвечай!
- Миня энтыйе! Миня энтыйе… - лепетал запуганный Юрка, от волнения перейдя на карельский язык.
- А, не знаешь?!!! Ты не знаешь?!!! Ну, так я знаю! Ты ее
украл! Ты – вор!
Юркины губы мелко дрожали. Он старался не смотреть на нас. Класс молчал. Это была страшная картина.
Как после этого смог бы жить я? Не знаю…
Мы вместе учились до восьмого класса. Больше Юрка никогда ничего не крал, но это уже не имело никакого значения. Клеймо «вор» раскаленным тавром было навеки поставлено деревней на нем и на его семье. Можно смело сказать, что восемь школьных лет обернулись для него тюремным сроком.
Он стал изгоем.
Никто из старших братьев никогда не приходил в класс и не защищал его. И он никому сдачи дать не мог. Он был всегда один. Юрку не били. Его просто унижали. Плюнуть в юркину кружку с компотом, высыпать вещи из портфеля в холодную осеннюю лужу, закинуть шапку в огород – считалось подвигом. Все задорно смеялись. Я не отставал от других. Биологическая потребность возвыситься над слабым, заложенная с рождения в каждом человеке, брала верх.
Человек хуже животного, когда он становится животным.
ж ж ж

Девяностые годы стали испытанием для всей России, тяжелым испытанием. Замолкали целые города, останавливались заводы, закрывались фабрики и совхозы.
Все это в полной мере испытали на себе карельские деревни и села. Безысходность топили в паленой водке.
Воровство крутой высокой волной накрывало карельские деревни и села. Уносили пследнее: ночами выкапывали картошку на огородах, тащили продукты из погребов: квашеную капусту, банки с соленьями и вареньем. Многие семьи оставались ни с чем. Милиция бездействовала, а люди тем временм подходили к черте, за которой начинался самосуд.

Однажды терпению односельчан пришел конец. Было решено не ждать спасительного чуковского “воробья”. Воров решили наказать своим судом.

Разбитый совхозный “пазик”, тяжел буксуя в рыхлом снегу, сначала передвигался по селу от логова одного бандита к другому, а потом выехал на проселочную дорогу. Семеро крепких мужиков, покачиваясь в такт ухабам, агрессивно молчали. Парок от ровного дыхания бойко курился в промозглом воздухе салона. На металлическом, с блестящими залысинами полу, уже елозили задом по ледяной корке местные воры. Кто в нашей деревне не знал их по именам? Их было пятеро: Леха Силин, Каредь, Зыка, Петька Колчин и Юрка Гуров – это они на протяжении последних лет безнаказанно тянули у односельчан последнее.
Не догадывалась об этом только милиция.
Руки не связывали – куда денутся? Взяли их легко, да и момент подгодали удачно – в полдень. Псле “ночной работы” самый сон.
“Пазик” урча направился за село, по лесной проселочной дороге.
Разговоров не было никаких. Темы не нашлось. Каждый сам в себе. Все было понятно без слов. Ни в прокуроры, ни в адвокаты никто не рвался.
На пятом километре остановились. Здесь дорога шла прямо по берегу лесного озера Кдаярви. Двигатель заглушили. Вытолкнули пойманных на снег. Дали две пешни и приказали рубить лед по очереди.
Погода тем временем развеялась. Выглянуло солнышко, ласково, как мне показалось, наблюдая за нами. Мороз к вечеру стал крепчать. Топить воров никто не собирался, а хорошенько проучить их следовало. Есть случаи, в которых деликатность неуместна… хуже грубости.

В совхозном гараже мы распили две бутылки прямо из горлышка. Стоя. Кусок черного хлеба был один на всех. Мы пили за победу.
Я этим же вечером уехал в город, а наутро из деревни позвонили: Юра Гуров у себя в сарае повесился…

Если бы не этот звонок, я, наверное, и не вспомнил бы про рукавичку.
Чудодейственным образом отчетливо, как наяву, увидел я плачущего Юрку, маленького, беззащитного, с трясущимися губами, переступающего босыми ногами на хлодном полу…
Его жалобное – “Миня энтыйе? Миня энтыйе!...” оглушило меня.

Я остро, до боли вспомнил библейский сюжет: Иисус не просто от начала знал, кто предаст Его. Только когда Наставник, обмакнув кусок хлеба, подал Иуде, только “после сего куска и вошел в Иуду сатана”. На профессиональном милицейском жаргоне это называется “подстава”.

Юрка, Юрка!... Твоя судьба для меня как укор… И чувство вины растет.
Что-то перевернулось в моей душе. Заныло.
Но заглушать эту боль я почему-то не хотел…

АЛЕКСАНДР КОСТЮНИН, г. Петрозаводск, 2006 год.