МАМА, Я С ТОБОЙ!

Медведицу Чуа-Унья разбудили голоса охотников. Они раздавались далеко, но, благодаря эху, горные обитатели слышат подобные звуки за несколько миль. Она поняла, что через каких-нибудь два часа охотники будут здесь. Значит, надо быстро уходить. Она была истощена, но не после долгой спячки, а от бескормицы. Чуа-Унья принадлежала к виду андских медведей, которые единственными из всех медведей не впадали в здешних лесах в зимнюю спячку.
Она думала не о себе, а о крохотном угольно-черном медвежонке – Чуа-Кьи, что значит «улыбающийся». У него и правда была очень обаятельная мордочка с характерными белыми отметинами вокруг глаз и на груди, а еще – легкий, добродушный нрав. С возрастом он мог бы превратиться в красавца-зверя, отца большого семейства и гордость этих горных лесов. Но для этого им нужно было подниматься все выше в горы…
Охотников вели проводники. Неделю назад медведица слышала, как поблизости прострекотал армейский вертолет. Из-за этого она оставила тогда их привычное гнездо на дереве и спустилась с малышом сюда, под укрытие толстых корней в расщелине скалы, напоминавших растопыренную пятерню. Здесь она обустроила новую берлогу.
Медведица, конечно, не могла знать о тепловизоре – новом приборе у военных, экран которого отражал любой скрытый источник тепла в лесу. Но она понимала, что охотникам незачем больше подниматься сюда из предгорий, как за их жизнями - ее и Чуа-Кьи. Ей не давала покоя и другая мысль: отчего это охотники не думают таиться? Прожив долгую, полную опасностей жизнь, она знала, что стрелки, а кроме человека у медведей в Андах не было врагов, всегда подкрадываются к добыче неслышно. Чуа-Унья хорошо помнила, как погибли ее брат и ее старшая дочь с детенышами.
Она еще раз недоверчиво потянула воздух – нет, человечьего духа она не чуяла. Но от охотников можно было ожидать любого коварства. И Чуа-Унья решила во что бы то ни стало держать свой чуткий нос по ветру. Она не догадывалась, что охотники были уже изрядно навеселе. И что они с самого начала разделились на две группы, подбиравшиеся к логову с разных сторон. Но хуже всего было то, что в одной из них двое солдат несли тот самый тепловизор. Это значило, что у нее с детенышем появился еще один опасный и безжалостный враг.
Чуа-Унья шла уже около часа. Медвежонок крепко держался за шерсть на материнской спине. Нельзя сказать, чтобы она слишком устала, просто, наверное, на мгновение ослабила внимание. Тем ужаснее было то, что произошло потом. Под ее передней правой лапой, на которую она уже перенсла всю тяжесть своего тела – ведь медведи, в отличие, скажем, от собак, ставят лапу не на пальцы, а на всю стопу – неожиданно оказалась пустота. И оба они скатились в невидимую, скрытую зарослями молодого папоротника, расщелину.
Здесь царил полумрак, но Чуа-Унья, зоркий ночной охотник, мгновенно поняла, что они в западне. До поверхности было целых пять футов и их шансы выкарабкаться из предстоящей передряги, и без того призрачные, стали совсем никакими.
Чуа-Унья попробовала было зацепиться за каменистые стены, чтобы привычно взобраться по ним наверх, как по стволу дерева, но ее мощные кривые когти оказались здесь бесполезными. И она сообразила, что ей остается лишь одно – вытолкать медвежонка наверх.
По дрожащему хвостику Чуа-Кьи было видно, как сильно он уже озяб и боится. Он не мог понять, чего от него хочет мать. Всегда ласковая и заботливая, она раз за разом, угрожающе рыча, выталкивает его наверх, а он упрямо скатывался пушистым комочком обратно в ее объятия. Наконец, Чуа-Унье пришлось подкрепить свое неудовольствие сыном хорошеньким шлепком. Жалобно заскулив, Чуа-Кьи в очередной раз сверкнул розовыми, будто свежевымытыми пяточками, и, словно выпущенный катапультой, взлетел на край расщелины. И теперь он недоумевающе глядел оттуда своими черными глазенками на мать. Та еще раз громко прикрикнула на него из ямы тем особым певучим рыком, который он хорошо знал.
В этот момент вдали вновь послышались какие-то звуки, явно инородные для этого леса. Только теперь они прозвучали гораздо ближе. Мать снова издала негромкий протяжный рык, на это раз предупреждающий о близкой опасности. И Чуа-Кьи, кажется, ее понял. Понял, что они попали в беду. Инстинкт подсказывал ему: надо быстро уходить. Но его маленькое сердце говорило ему, что если он уйдет, он больше никогда не увидит свою мать. Ему было очень страшно и он не знал, что ему делать.
А Чуа-Унья тем временм пригнула голову, приняв позу, в которой медвежьи матери бросаются на защиту потомства, и изготовилась встретить врага. Она чуяла запах медвежонка, понимала, что он никуда не ушел, но была уже не в силах что-либо изменить.
Между тем обе группы охотников, объединившись, двигались к ним по цепочке ее следв от берлоги и, самое большое, через час должны были быть здесь.
То, что произошло потом, проводники, прочитавшие по тем же следам малейшие нюансы этой истории, покачивая головами, назовут чудом. Дрожа от холода и страха, Чуа-Кьи попытался залезть на тонкое гибкое деревце, росшее на краю злополучной расщелины – невысокое, не выше трех метров. Но, по неопытности, он забрался слишком высоко. Под тяжестью его тельца верхушка деревца согнулась, как лоза, и опрокинула медвежонка… обратно в яму. И теперь он висел на нем, как на конце удочки, не решаясь разжать лапы и зажмурившись от страха перед гневом матери. А та глядела на этот спасательный шест, брошенный ей судьбой, и не верила своим глазам. Весила она, наверное, не больше ста футов, чуть больше десятилетнего ребенка, так что «на удочку» вполне можно было положиться, выдержит. Остальное уже, как говорится, было делом техники…
После столь чудесного вызволения судьба, конечно, не могла дать матери и ее дитю погибнуть. Петляя, им удалось тогда измотать преследователей и уйти из-под самого их носа. Чуа-Унью, впрочем, охотники все же выследят через несколько лет. А вот ее везунчик- сын и в самом деле проживет долгую и, в общем, беззаботную жизнь, став отцом многочисленного потомства. А охотники после нашей истории всегда будут обходить его стороной, уважительно называя между собой Утулк-Дуэя, то есть «счастливчик», а, может, и «маменькин сынок», что на местном наречии одно и то же.
Владимир Жуков. Москва.