Никто, кроме кошек, не оставался в ее доме с наступлением сумерек, поэтому поклонники не знали, что на это были совсем особые причины. Ее кости светились при луне, хотя днем это и было незаметно. По ночам полнолуния их возлюбленная могла обходиться без светильника, даже вдевая иголку в нитку. Она бродила из угла в угол по траекториям дома, а вслед стадом ходили кошки. Как она не сводила глаз со своих отражений, так и они не отрывали блюдцеобразных очей от обожаемой хозяйки. Стоило остановится или присесть, как они окружали ее, так что частокол вздыбленных крючкообразных хвостов напоминал клумбу водорослей, покачивающихся в течении. Кошки были самые разномастные, но казались одинаковыми из-за неявного, но непрерывного сходства с хозяйкой. Их Ефросинья специально не заводила. Они сами приходили откуда-то из темноты на неуловимое свечение ее тела, как на запах валерианы, и это были одни лишь самки. Их круглые глазищи, казалось, вращались, как детские игрушки –юлы. Все обычные наслаждения кошачьей породы им заменяло созерцание своей полоумной хозяйки. Ефросинья никогда их особо не кормила, не лечила и почти не гладила. Они сами себя гладили об нее, никогда не болели и самостоятельно шарились по кастрюлям в поиске еды. Если там было пусто, они питались как-то сами – то ли травками, то ли подачками соседей, то ли огородными мышами. Она лишь ставила ведро воды, из которого животные пили, зацепляясь когтями за края и повиснув на трех лапах над дном, если вода была на исходе. Ни одна кошка не умерла за долгие ее годы, ни одна не родила. Они просто были. При этом в округе было полно и обыкновенных кошек, любивших котов и совершенно равнодушных к Ефросиньиному магнетизму.
А она носила кольца на пальцах ног и при ходьбе зажимала ягодицами золотую монету, что придавало особое очарование походке. Не чаще чем раз в год монета выпадала на асфальт с мелодичным звоном. Это означало, что в Ефросинью кто-то опять влюбился и вскоре в ее гареме появится еще одна кошка.

(с)