В колонках играет - coctue twins

Она окончательно проснулась, повалялась немного в кровати, завернулась в платье из крыльев бабочки, поцеловалась с зеркалом и вышла на крыльцо посмотреть на слепящий солнечный свет.
У порога сидела крашенная в рыжее старушенция с ярко с ярко нарумяненными щеками и напомаженными губами. Гороховое платье в рюшах, красные бальные туфельки с бантом, кружевной зонтик, мундштук с пахитоской в морщинистой куриной руке дополняли картину. Рядом с ней стоял большой чемодан с круглыми дырками, внутри которого кто-то сопел. Из дырочки высунулся круглый бесцветный глаз, старуха и глаз посмотрели с одинаковым, параллельным выражением.
- Нечего так долго возиться! – проскрипела гостья на вдохе. – Быстро заноси вещи в дом! Тебя только за смертью посылать, сама не знаешь, чего хочешь, только и умеешь, что подолом мести, вертихвостка! Чемодан согласно хрюкнул и поменял глаз.
- Кто это у вас там? – спросила Ефросинья, нащупывая дверную ручку позвоночником.
- Не знаю, но колбасу любит. Не твое дело и вообще. Ненужное зачеркнуть.
Бабуся отодвинула Ефросинью твердым костлявым боком и впихнулась в дверь спиной, волоча за собой чемодан, как флягу с переливающимся клубком медуз.
- Ты вообще стираешь когда-нибудь занавески? Или просто небо коптишь, когда надо помнить, что время – деньги? Почему дрова не крашены? Почему кошки не стрижены? Почему половые тряпки не глажены?
Прятавшаяся до этого за Ефросинью кошка вдруг вцепилась когтями старухе в икру и надорвала кружевную рюшь по подолу.
- Ах ты, митохондрия! – взвизгнула старуха и плюнула в кошку, но не попала. Плевок зашипел и оставил на полу чуть оплавленное пятно. Ефросинья сжала ягодицы и воздух чуть-чуть задрожал.

- Дорогая, - вдруг подобрела бабуся, - согрей мне скорее чайку, медку, супцу и хлебцу. Только быстрее!
Ефросинья прыснула в рукав и торопливо выставила на стол свои старые ботинки с оторванными пряжками. Старушка быстро откусила от них каблуки, затем скинула с себя красную туфлю и большим пальцем ноги в сетчатом чулке со звоном отщелкнула застежки чемодана на пружинках. Внутри обнаружилась невероятно перекормленная, сплющенная тесными стенками собака. Она повела лупоглазой, морщинистой, как заношенный ботинок, мордой, чихнула и стала последовательно вываливаться наружу. Сначала левая передняя лапа, затем голова, за ней пузо, за ним левая задняя…Старуха наблюдала зрелище с хозяйственной нежностью. Из-за толстенного живота лапы собаки недоставали до пола, а торчали в разные стороны. Животное выпросталось из тесного домика, некоторое время еще сохраняя форму параллелепипеда, выволокло на себя голубые атласные подушки, притороченные к бокам ремешками, наподобие переметной сумы и плюхнулось на бок стулом.
- Ты моя сладкая мавпочка, устал с дороги, ну ничего, сейчас покушаем! – почти прослезилась от нежности бабуся.
С чмоканьем и хлюпом собака принялась сосать сквозь ячейки Чулков пальцы старушечьей ноги. Ее глазки при этом успевали сканировать местность, а уши вращались автономно, как локаторы. По мере доедания туфель старуха все больше добрела, а после и вовсе начала сморкаться от умиления. Собака тоже как-то отсырела и расплылась, словно бы у них было одно кровообращение на двоих.
- Не стесняйся быть самой собой, - причмокала старушенция, - только так живут настоящие сумасшедшие. Если стесняешься – значит, ты не одна из нас.

(с)