Лена любила весну ждать, но не любила, когда она приходила. А еще она любила мужа и море.

Очень, очень давно Лена с мужем жила на берегу Белого моря. Зимой она любили гулять по полосе ледового припая. Над лунками прыгали белые рыбы. Над головой крутилось белесое небо.

Летом на лодке Лена с мужем ездила на острова. Она бултыхала пятками, и рыбы её щипали, а она хохотала от щекотки. На острове заходила в церковь, долго стояла на коленях.
А потом вихрем взлетала на последнюю ступеньку маяка. Белый ветер поднимал ее сарафан и закручивал над головой белым платком богомолки. Раскинув руки, Лена парила и кричала: моренебооблака

Но муж разбогател, занимаясь металлами. Они переехали в большой город. Стены домов, улицы, пыль, люди были серыми. И все стало неясным, а самым призрачным стал муж. Он приходил только поменять одежду.

А однажды позвонил:
-Ты для меня старая стала, мне нужна молодая.
И ушел.

Лена пошла ко дну, где плавно колыхались большие листья ламинарии. Ноги запутались в них - погас свет.

И Лена пошла наошупь, натыкаясь на камни. Она трогала их руками, а за ними жил город. Её хватали чьи-то губы, и пахло жадностью. В руки давали пятаки, и пахло жалостью. Только северный ветер был свежим, и она хватала его ртом.

Я спросила сегодня у дочери:
-Чем пахнет жалость?
-Жалость - домашним теплым хлебом, - ответила она.

Но навстречу уже летели стражники с факелами, они заломили ей белы рученьки. И шуршал шелк её платья, а шляпа долго катилась черным солнцем по булыжникам. И плевали в нее мужики в кафтанах, бабы же в сарафанах слезу тихо пускали.

А во след ей неслось: "Соломония... жена Царьева".

Ох, касатики лихо - лихо ей, ох, соколики лихо - лихо ей, - распевали колокола соборов.

А за нею шли гончары, кузнецы, плотовщики - добры молодцы. А на площади дожидались царь с молодой царевною, окруженные боярами литовскими, немецкими и татарскими. А ведь раньше она была Мииллаая. А сейчас лежит стражой битая.

И народ роптал: "как же так при живой то супружнице...Отче...сердце кровью то обливается. Ой, касатики воли хочется, ой, соколики волю дайте ей."

Вышел Вася - царь, да как топнет ногой:
"Подите прочь, смерды! А ее в монастырь, не надобна ми еси. У меня есть жена молода и краса".

Лена сбросила куколь монашеский, и давай каблуками топтать и рвать его, приговаривая:
"Не Соломония я, а Елена Прекрасная. А Василий не царь, а купи - продай. Поменял он меня на рылу крашеную, а ведь ручки и ножки зацеловывал."

Бич со свистом щелкнул над ней. Повалилась она, стала корчиться.

Кто-то тихо шепнул: "бесноватая." Подхватила толпа: "бес...бессноваттая,"
разбегаясь в разны стороны.

Ох, если бы да кабы... эх, если бы да кабы... вот всегда у нас так, да не так.
Господи, прости!