Верка заглядывала в глаза мальчишек постарше: кто положит в ладошку колечко-выбеги на крылечко. Кто выберет ее в «Ручеек» и с кем она пойдет по жизни «цепи кованы-раскуйте нас», но он не разомкнет рук? Ау? Тишина была ей ответом. Вот уже в своем альбоме Веруня написала «Детство, прощай! Юность, здравствуй!», а романов-любовей не было. И Веруня томилась.
Потом было студенчество. И мальчики, у которых потели ладошки. Вот Вовка, например, когда Веруня решила остаться ночевать у него, так тщательно вытирал ладошки одеколоном, что к ночи стало нечем дышать в общажной комнатенке размером с телефонную будку. Хоть одеколон и был Пако Рабан. Вовка волновался. Потому что любил.
- У тебя груди ( и было видно, что Вовка краснел даже в темноте) они как… киви.
- Такие же мохнатые? – спрашивала Веруня и прыскала.
- Такие же маленькие. Не смейся, дура, ты все испортила.
Бедный Вовчик!
И потом она все испортила. Тогда за окном залаяли собаки. И он сказал:
- Тебя охраняют даже собаки.
И потом вся эта свора понеслась в собачьей свадьбе под визг и лай. И …опять не получилось. Ну мы же не как собачки.
А потом случилось. Веруня тогда застирала кровавую простыню в общажной раковине и сушила на батарее. Она стояла колом. И было никак: стыдно, больно. И непонятно, как и о чем разговаривать завтра. Но весь этот стыд перекрывало новое ощущение: теперь я другая. Теперь я – женщина.