(с)
Он проснулся необычайно рано. Столь рано, что слышны были птичьи трели – звуки давно позабытые. Как будто воспоминания из прошлой жизни, такие нереальные и непонятные. Человек обычно не слышит этих звуков, они кажутся обычными и не замечаются. Но он давно не считал себя человеком.
Его разбудило не пение птиц. Он проснулся от непонятного и забытого чувства спокойствия. Лежал и смотрел в потолок очень долго. Странные мысли посещали его голову. Сначала он ждал, когда же снова провалится в сон. Сон был основной частью его жизни, реальностью, где он мог быть самим собой, настоящим, живым. Таким, каким был ещё совсем недавно, когда был человеком.
Но сон не пришёл. Ни через минуту, ни через много минут. Время давно остановило для него свой ход. Он был нечеловеком уже целую вечность, успел тысячи раз увидеть Её в своих снах. Но была и другая сторона медали, для него, правда, не заметная. Он за несколько месяцев постарел на годы, если не на десятилетия. Сильнее постарела только его мать. Но ему не было до этого дела, как и ни до чего другого, ведь он не был человеком.
Был в этом утре ещё один странный аспект: у него всё ещё не началась ломка. Быть может, из-за столь раннего часа. По крайней мене, ему так сначала казалось. Он сел на кровати, окончательно отбросив мысль о сне. В этом утре определённо что-то было.
Опустив глаза в пол, он увидел, что доски пола чисты, хотя его гриндера в комьях грязи. А ещё заметил новую царапину на носке тяжёлого ботинка. Царапину, которая была скорее порезом. Откуда она взялась было тайной, ответ на которую, быть может, хранился в глубинах его сознания. Но он не помнил, ровно как не помнил почти ничего из вчерашнего вечера. Как и из множества других вечеров, ночей, дней. Скорее всего, он просто разбил носком ботинка особо прочную бутылку. А быть может, и чью-то голову, для него не было разницы. Для него вообще давно уже не было никакой разницы.
Он стал расшнуровывать гриндера. Он не помнил, когда снимал их в последний раз, но сейчас ему не хотелось пачкать чисто вымытые полы. Утро определённо было странным.
Взяв смердящие берцы, он побрёл к окну. Высунул сначала голову. Во дворе никого не было. Видимо, мать была у соседки. Он выкинул ботинки из окна и сел на подоконник. Маленький дом опустел, стал как будто чужим, совсем не таким, каким он его помнил. Не стало разбитого им телевизора, теперь тумбочка пустовала. В серванте, где раньше стояла посуда, теперь были иконы. Они были повсюду, что делало домик похожим на церковь.
Он не любил церковь, вернее, не любил попов. Они всё время твердят, что на всё воля Божья, что Бог милостив… Как убийца может быть милостив? Вспомнилось, как он орал клятвы сатане посреди церкви. Тоже не помогло… Её не вернуть. «В жизни не исправить ничего и не нажать reset» - вспомнились строки песни. Песни, которую так часто раньше пел его лучший друг. Бывший друг. Высокий и худой, с необычайно длинными волосами. Он всегда завидовал его росту, хотя сам был ниже всего на пару сантиметров. Проклятый гот всегда умудрялся быть выше, мудрее, круче. Всегда смотрел на всех свысока. Всегда всё знал. Сам чёрт не разберёт, как ему это удавалось.
Вспомнилась и их последняя встреча. Тогда все увидели его исколотые вены, но никто ничего не сказал. Только друг подошёл и плюнул в лицо. Бывший друг. Никогда не принимал компромиссов, не позволяла херова гордость.
Какая к чертям гордость, когда нет ничего. Никого. Только сны, где Она жива. Сны, ради которых он напивался до бессознательного состояния, поедал пригоршни таблеток, вонзал в вены грязные иглы. Он понимал, что может один раз не проснуться, но эта перспектива его ничуть не пугала. Он хотел этого. Ждал. Мечтал, что снова будет с ней. «Навечно. Вместе» - эти строки из стиха постоянно возникали в его сознании.
Гуляя взглядом по стенам, он вдруг заметил старую скрипку, на которой он так виртуозно исполнял когда-то соло-партии. Скрипка висела на стене рядом с иконами, единственное живое напоминание о нём живом. На ней, как на величайшей реликвии, не было ни пылинки.
Скрипка и смычок сами оказались в его руках. Руки помнили. Утратили сноровку, утратили точность движений, но помнили тот восторг, который вызывала раньше его игра. Он играл, как перед Богом. Не знал, что, но играл. За окном было великолепное летнее утро: было прохладно и свежо, а птицы пели, словно в раю. Природа внимала его игре, и, казалось, всё вокруг расцветает. Он играл и видел Её восхищённый взгляд, чувствовал запах Её волос, слышал Её смех. В это утро ему захотелось жить.
Всё оборвал звон лопнувшей струны. Внезапно. Резко. Бесцеремонно. И красная полоса легла поперёк руки. Он не почувствовал боли, не почувствовал тепла стекающей по коже крови. Почувствовал только подступающую тошноту. Взглянул на руки, заставлявшие кусок дерева петь. Загнивающие исколотые вены казались верёвками, напоминающими, что он себе не хозяин, что он уже никогда не станет человеком, что ни за какие деньги не вернуть ему утраченной души. Он взглянул на Её портрет, висящий вместо иконы над его кроватью, и вдруг понял: сегодня прекрасный день, чтобы умереть.