(с)
Дождь стекал по асфальту. Дождь стекал по крышам. Густым слоем дождевой воды были заполнены все щели зловонного города, и крысы, выскакивающие из прогнивших от сырости досок, бежали прочь по мокрым тротуарам. Впрочем, пробегающие прохожие мало чем от них отличались: каждый бежал в сухое и теплое помещение, каждый пытался ухватить кусок побольше, каждый в той или иной мере нес в себе какую то заразу. Но не ту инфекционную хворь, которую переносили с собой грызуны. Страшнее всего может быть, когда в населенную среду попадает человек с отравленным разумом и начинает впрыскивать свой вирус в невинных людей.

- 50 грамм хватит? – продажная наркоторговка, вытаскивая изо рта дешевую сигарету, обратилась к худому и болезненному на вид юноше лет 22, содрогающегося от дождевой сырости и холода.
Юноша пересчитал наличку, и на бледном лице его появилось разочарованное и несколько злостное выражение. Он порылся в карманах, но оттуда выпала лишь кучка жалкой мелочи.
- я думаю, чуть меньше.. - неуверенно протянул он, завев левую руку за спину.
Наркоторговка что то возмущенно фыркнула и, отсыпав немалую часть белого порошка
из полиэтиленового кулька, протянула его юноше. Тот запрятал его под рубашкой и, убедившись, что он спрятан надежно, сразу же кинулся бежать. Был уже довольно поздний час, около 03.00. обычно юноша принимал свои «дозы» намного ранее, но сегодня в самый последний момент оказалось, что закончились последние деньги. Довелось обыскать всю квартиру, потому что пожилая мать, учитывая зависимость сына, надежно прятала семейные сбережения. В последний раз она опять не выдержала, а когда сын замахнулся на нее табуреткой, женщина слезно упала на колени со словами «Эрик, они там, в спальне под шкафом!»
да, Эрик был неумолим. Он, словно животное, каждый вечер гнался за новой дозой. Иногда он колол вены, иногда брал что то «полегче», зависело от его душевного состояния. Сейчас он стоял в своем подъезде и разрывал кулечек со сладким ядом. Безумство в покрасневших глазах, безумство на заостренном белом лице, в каждой мускуле невыносимое напряжение и желание: «побыстрее».
По тонкой трубочке порошок просочился в легкие. Словно счастливый ребенок, которому вручили долгожданное мороженое, Эрик неконтролируемо приземлился на пол. Вот он, экстаз, чувствовал он. И нет больше никаких забот и проблем.
Все просочилось сквозь пальцы и растаяло какой то неуловимой аурой над головой. Блаженство. И даже Эльвира, та самая чертова Эльвира, которая своим уходом довела его до такого состояния, теперь казалась куклой в игрушечном домике. Эрик поднялся на ноги и издевательски-актерским голосом начал копировать ее прощальную речь.
- «Эрик, прости меня, но я больше не люблю тебя! Мне кажется, будет лучше, если мы останемся просто друзьями»… - юноша сделал шаг вперед и встал на колено, оживленно жестикулируя руками. – Друзьями, говоришь? О да.. Неплохая дружба получается. Ты сейчас в тепле и уюте спишь со своим новым продажным ухажером, а я, девочка моя, вдыхаю наркоту за упокой своей души! Если бы, если бы ты видела, во что я превратился! «Я буду всегда тебя любить…»
Эрик засмеялся. И смех его был неестественно-безумным, напоминал смех психически больного человека. Он неаккуратно упал на пол и скрутился в клубок, заправляя за уши пряди спутанных длинных каштановых волос. Провел ладонью по пыльному полу и замер. Из глаз потекли ядовитые слезы.

Прошло несколько часов, рассветный свет уже заполнил пространство подъезда. А Эрик все также лежал на полу, лицом в луже слез, напоминая бездомное животное, спрятавшееся от сильного дождя. Да только животное могло жалостно у кого то приютиться, а у Эрика не было никакого выбора. Никакого выбора. Никакого сожаления.
Проснулся Эрик уже в своей квартире, под убаюкивающий звук старинных часов. «Еще одно утро…», - думал он. Он попытался подняться на ноги, но, почувствовав во всем теле ужасную ломоту и боль, сразу же опустился в кровать. А затем замер. На полке стояла фотография Эльвиры.
- Мать! Какого черта, объясни мне? Какого черта ты поставила ее сюда?.. Ты же знаешь, мне нельзя ее видеть! Нельзя!
В комнату вошла пожилая невысокая женщина. Лицо ее было сероватым и измученным, на нем явно остались следы бессонной ночи. Однако, не смотря на возраст, все в ее теле было сложено гармонично и излучало какую то необъяснимую, скрытую от глаз доброту.
- Эрик… - ее голос казался тихим и мягким, - нам нужно поговорить.
Женщина села на край дивана, заправив прядь седых волос за ухо. Эрик чувствовал, что ничего хорошего этот разговор ему предвещать не будет. Он смотрел на свою преждевременно постаревшую мать, на ее измученные глаза, на ее сморщенные руки и чувствовал стыд. Стыд, перемешанный с гневом и животным желанием что то кому то доказать. Но Эрик знал, что уже поздно. Последние шансы были упущены давно…
- твой брат помог сегодня утром занести тебя в квартиру.
- брат? Когда он успел приехать?
- ты совсем все забыл... с этими твоими…, - женщина запнулась, поняв, что лучше не упоминать вслух это слово. - Скажи, ты хоть помнишь, что вчера была годовщина смерти отца?
Эрик опустил глаза вниз.
- мы посоветовались с братом. И решили, что так будет лучше. Для тебя и для всех нас. Безопаснее и надежнее…
Эрик почувствовал, как что то кольнуло и замерло в груди.
- завтра мы отвозим тебя в психиатрическую больницу.
Эрик знал, что отвечать что-либо было бесполезно. Также бесполезно, как, например, пытаться полететь на сделанных собственноручно бумажных крыльях, склеенных клеем. Завтра его повезут в психушку. Завтра его повезут в психушку! Все, думал Эрик. Это конец. Пришло время сделать то, что он давно хотел.

Эрик взял в едва трясущиеся руки сигарету. Сейчас я покурю, думал он, а затем… а что, собственно, затем. В голове мысленно нарисовался бесконечно-длинный черный коридор. Но ранее Эрик видел в его конце крохотный огарочек света…
Завтра… Облачный ореол надежды вернуть жизнь разбился над головой последними словами матери. Завтра. Это слово казалось чем то таким нереальным, чем то таким сказочным. Завтра больше не будет. Оно больше не придет. Никогда.
В руках догорала сигарета и фотография Эльвиры. Нежные, ангельские черты лица, небесно-синие глаза, мягкие на вид, белоснежные руки… все превратилось в пепел. Все сожжено.
Сигарета почти затухла. Пора.

***
На полночной улице было на удивление тихо. Только неукротимый дождь все еще поливал сырые улицы. Эрик окинул взглядом город. Проститутки, толкущиеся подле клиентов, наркоторговцы, возле которых толпы законченных наркоманов, гламуры, пришедшие в бары и клубы с целью «развлечься»… Трупы, скрытые под маской пудры и блеска. Оболочки, вскрыв которые невозможно найти ничего… Это и есть «сегодня». Оно же плавно перельется в «завтра», не поменяв смысла. Оно же смело могло именоваться словом «всегда»…
И ради этого стоит ждать Завтра?...

В окне были видны два силуэта: девушка, с красивой обнаженной грудью и волнистыми черными волосами и более высокий коренастый мужчина. Их губы слились в поцелуе, тела соприкоснулись… Девушка завела свои нежные руки ему на шею, соприкасаясь грудью к его телу.
Эрик докуривал третью сигарету, не отводя глаз от окна. Каштановые промокшие волосы мягкой волной падали на плечи. По длинному плащу стекала холодная сырая вода, но Эрик уже не чувствовал холода. Он даже не чувствовал сжигающего обыденного желания вогнать наркотик под вену. Он не чувствовал… Теперь это, как и все остальное, не имело никакого значения. В пустых, не отражающих ничего глазах застыл только один образ. Он смотрел на Нее, но видел только этот длинный черный коридор, не имеющий ни конца, ни края. Он смотрел на их соприкасающиеся в порыве страсти тела, но видел только горстки человеческих тел, обреченный стать окурками в руках времени.
Она любила своего нового избранника. Больше ничего не требовалось доказывать.
Эрик посмотрел на сжатый в руках пистолет. Он знал, что единственная пуля в нем предназначалась для совершенно другого человека. Он знал, что пришел сюда с другой целью. Он прекрасно знал это…
Затухла четвертая сигарета.
Эрик посмотрел в окно, в котором так же четко отражалось страстное тело Эльвиры. Затем он прошелся по извилистой уличной дороге и завернул за угол.
Через мгновенье раздался выстрел.

Дождь все также безразлично и уныло поливал городские улицы…