Был самый обычный петербургский зимний вечер. Солнца не было ещё днём, поэтому в шестом часу о нём никто и не вспоминал уже. Я шлёпала рядом с отцом по странной смеси грязи, соли и какой-то каши. Мы держали путь к метро. Сейчас я уже не припомню, откуда мы шли, но отец был, как обычно, смертельно спокоен и курил свои терпкие недорогие сигареты. Я шла почти рядом, маленькая и бледная, с красными носом и щеками. Горло болело по-весеннему, но зима ещё была здесь. И в моём сердце и в глотке, и в глазах стояли слёзы. Что со мной было тогда? Не знаю. Но это я поняла позже, когда поезд тронулся с места. А пока мы ещё только входили в метро.
Из каменного гроба на улицу и прямо в лицо, заставив задохнуться, ударил горячий ветер, и руки защипало так больно, как бывает только после мороза. И дыханье папиной куртки, и нажатие идущего сзади незнакомого, потянуло меня перешагнуть через порог. Было так душно, что я не помню, приходилось мне тогда дышать, специально вдыхая и выдыхая, призывая на помощь силу мысли, или кто-то заботливый и предусмотрительный уже выключил во мне этот механизм, решив, что не столь важно, произойдёт это до или после.
На мне была одета дублёнка и, кажется, она была мне великовата. Тяжесть одежды заставляла меня чувствовать себя ещё меньше, чем я была на самом деле, но расстегнуться было бы тогда проявлением слабости, ведь я шла с папой, которому я обязана была доказать свои силу и выносливость – я хотела быть, как он.
Мы не говорили. Он был моим проводником. Один его шаг был равен трём моим, а иногда мне приходилось переставлять ноги быстрее и даже как будто бежать за ним. Мы вроде бы шли целую жизнь. И вот поезд подъехал, и волосы, такие беспомощные, бросились наутёк, но снова вернулись. Мы вошли и встали у двери напротив. Поезд поехал, и я схватилась за отцовский рукав. Я с восхищением смотрела вверх, на него, с каким достоинством и как невозмутимо, не держась, папа преодолевает попытки поезда нас уронить.
Вагон был полупуст, и я могла внимательно и скрупулезно рассмотреть лица и руки, и ботинки всех попутчиков. Чьи-то грязные сапоги подошли совсем вплотную, и я подняла глаза и увидела мужчину, не бритого и некрасивого. Я посмотрела на отца, но он был совершенно спокоен. И я успокоилась тоже. И человек вонзил мне в живот нож. Сначала он как будто просто ударил меня, и по животу прошёл электрический разряд. Я снова посмотрела на отца, и он был всё так же спокоен. И я успокоилась снова и дала человеку ещё раз меня зарезать, теперь уже легко, не больно и навсегда. Я закрыла глаза, стекая по папиному рукаву. Было темно, тихо, и очень грустно. Я заплакала. Мне стало тепло. И больше не было ничего. Только моё прошлое, горькая память о нём, и вечная тёплая тишина.