Сегодня годовщина последнего русского классика Венедикта Васильевича Ерофеева  - 36 лет со дня его смерти..  Вот небольшая мемория от нашей дорогой редакции, которую мы отважились нынче написать

Зима 1990 года. Мы сидим на засыпанной снегом даче в Абрамцево, где тогда жил Веня Ерофеев вместе со своей женой Галей. Дача, как и все в его жизни была чужая, друзей.

Сидим, оживленно обсуждаем старый советский сериал "Тени исчезают в полдень". Веня очень хорошо помнил какие то нюансы и эстетические тонкости, о которых остальные  даже не подозревают. Так что несмотря на механический голос - после операции на горле он потерял способность говорить и пользовался специальным прибором, который надо было прижимать к шее ниже адамова яблока - вощем несмотря на все вышесказанное Ерофейчик постоянно ставит нас в тупик. Вечер обещает быть интересным и веселым.

Людей за нашим (если память не изменяет прямоуголным) столом немного: кроме Ерофеева, который полулежит на дачном диване, вплотную придвинутом к длинной  стороне, остальные - то есть я Авель, переводчик Толкиена Володя Муравьев - университетский товарищ Венички, Галя Ерофеева и моя жена Манана Одилавадзе распределились по периметру. Мы сидим на старых удобных стульях с мягкими дермантиновыми сидушками. Чуть позже, ближе к ночи, к нам присоединился еще один друг Ерофеева - "любимый первенец" Вячеслав Тихонов, тот самый, которому он посвятил свою поэму..

По сравнению с остальными гостями я дружу с Веней всего ничего - может пару лет. Я его издатель. И редактор. Хотя по правде я никакой не редактор, а владелец достаточно большого книжного издательства  А Вениным редактором я себя назначил по собственной прихоти. Позже в романе Кундеры "Бессмертие" я нашел приемлимое и, как потом осознал, единственное объяснение этому своему странному поступку.

А ещё мне оченно хотелось иметь у себя какой-нибудь значимый автограф или рукописный вариант, фрагмент поэмы. Конечно, про зеленую тетрадку - оригинал "Москвы-Петушков" я не думал. Те кто меня достаточно хорошо знает, тем известно мое трепетное, религиозное отношение к книгам и рукописному слову.

И вот я решил совершить финт ушами. Я, чтобы не клянчить автограф, предложил сделать знаменитое предисловие - "Уведомление автора" в книжке факсимильным. Венедикт Васильевич явно насторожился.

Когда листок оказывается у меня в руках, обращаю внимание на странность - каждая буковка текста прописана о т д е л ь н о - четкий и предельно читабельный т е к с т .
Он выглядит как страница из древней средневековой рукописной книги, не хватало только какой-нибудь расписной буковки или миниатюры на полях для полноты впечатления.
Венедикт Ерофеев в 50-е годы получал филолгогическое образование в МГУ, конспекты лекций писал. Никаких онтологических оснований существования подобного графологического казуса я так и не мог себе представить, сколько не пытался. Просто принял как факт бытия. Все буковки отдельно.

Чуть позже загадка решилась сама собой.

Спустя несколько месяцев, уже после смерти Венедикта Васильевича, в качестве одного из его душеприказчиков, вместе с Таней Бек я разбирал оставшиеся после него бумаги: в основном это были дневники - 10 или 11 тяжелых толстых тетрадок, изрисованных знакомыми твердыми буквицами. Ответ, как выяснилось, лежал на поверхности.

Оказалось, что практически каждый день (точнее каждый вечер) своей жизни Веничка что-то записывал. Всегда.несколько строчек.в любом состоянии. Иногда это была какая-то несущественная дрянь, иногда высокая позднеклассическая ерофеевская проза, иногда веселые анекдоты из собственной жизни, иногда - и как мне казалось, чаще чем я  того заслуживал, о вашем покорном слуге, иногда про Наташу, иногда о душе, иногда про всех нас, иногда опять про Наташу, иногда опять про душу, иногда про боль и болезнь: любая повседневная ересь и каша, каждую ночь кропотливо и тщательно рисовалась. ОН словно раскладывал слова на атомы, а потом снова собирал из буквиц новые слова перебирая как четки каждый атом каждого слова .

Чтобы поняли. Чтобы могли прочитать. Чтобы сам в конце концов с утра мог понять. Ведь было, что каждый вечер как зюзя. И тем не менее - никаких исправлений, зачеркиваний.
Все сразу.набело. р а з д е л ь н о .

Потом спустя примерно три месяца после описанного выше вечера у меня вышли сразу две его книжки.

Спустя еще 2 недели 11 мая умер Венедикт Ерофеев.

Мы отпевали его, несолнечным майским днем.

Вспоминает Вениамин Смехов

Отпевали писателя в православном храме. «Подъезжаем к церкви на Шаболовке. Там батюшка завершает отпевание усопшего страдальца России, писателя Венедикта Ерофеева. Протеснившись с цветами ко гробу, Юрий Любимов прощается с покойником, крестит себя и его, шепчет, целует лоб Ерофеева. Вокруг скорбящие лица и свечи. Веничка Ерофеев – высокое чело и строгое выражение лица – не праведника, но проповедника»…

А потом на поминках, которые я собрал в своем издательстве пришло человек двести разнообразного и странного люда. И все как то быстро напились. Вгавно. Знаменитый писатель пытался петь и плясать, какие-то фрики совали мне в руки свои рукописи. Многие из них так и хранятся у меня до сих пор невостребованные. Известный режиссер плакал как ребенок, втирая слезы в округлые веселые щеки, стареющая поэтесса спала лицом в салате. Люди горлопанили и произносили тосты.
Наверное Ерофееву бы это понравилось.

Мне тогда совсем не пилось И, пожалуй, я был едва ли не единственным, кто оставался в этом вертепе трезвым. А потом Манана, поняв к чему идет дело, увезла меня домой.

Вот сколько всего навеяла эта четвертушка рукописного текста "Уведомление автора", которую я вчера нашел в одной из папок с дорогими для меня бумагами..