Хорошее такое, уютно-грустное и про меня немного
14-11-2009 02:36
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
МАЛЕНЬКАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ ЗАМОРОЧЬ
Автор произведения Неизвестный Хипл (см. примечание 1)
Жанр произведения маленькая печальная замopoчь
Название произведения см. обозначение жанра
Посвящение тебе. Если только не будешь против после того, как прочитаешь. (См. примечание 2)
Ухнуло, пронеслось, задевая ветки крыльями.
Шуршало, шуршало в траве, думало под собственный шорох о судьбах мироздания, вскрикнуло и не стало больше жить потому что сожрано.
Приятного аппетита.
Пользуясь порывами ветра, луна пыталась просунуться между зарослями. Брысь. И без тебя хреново.
Кто-то свистел, стрекотал, щелкал, попискивал, постанывал. Кто-то молчал, выжидая.
Маленький печальный зверек высунулся из норки. Огляделся с выстраданным равнодушием.
Вообще-то ночью он обычно спал. Но это когда днем он делал что-нибудь очень хорошее, а вечером к нему приходил в гости Ушастый Вася, и они пили липовый чай, отряхивая усы от налипавших лепестков. Они были уставшие за день, они были прибалдевшие от чайного уюта, они душевно прощались: каждый прижимался мохнатой мордочкой к плечу друга, заключенного в объятия мягких лапок. Ушастый Вася разбредался в свое жилище. Оба знали, что все будет хорошо, причем всегда, и начиная с вот уже прямо сейчас. Окунались в теплые ласковые сны. Во сне мог быть костерок над речкой, палатка, в которую никогда не влетали комары, разлапистые рюкзаки, прикорнувшие в обнимку, слегка дребезжащая гитара, картошка в котелке. Могла быть солнечная бабушка в белом платочке и цветастом фартуке; она выволакивала из неуклюжей печи пироги с медом, с маком, со всякими удивительными вкусностями. Могло быть улыбающееся, лучистое, оранжевое с зелеными листьями...
Маленький печальный зверек прислушался.
Ничего из ряда вон выходящего он не услышал, да если бы даже и услышал, не успел бы осмыслить, потому что сразу же его захлестнула очередная волна печальных зверьковых заморочей. Маленький печальный зверек загрузился своими глубокими нутряными заморочами.
Он был хороший. Добрый такой. И маленькая зверьковая его печаль была светла по жизни.
Маленький печальный зверек сделал шаг. Потом еще. Потом еще много шагов.
Если бы сейчас кто-нибудь спросил его, зачем он в этот неспокойный час выкарабкался из своей норки, он наверняка не смог бы ничего ответить. Вернее, он и не захотел бы ничего отвечать - если бы просто кто-нибудь спросил. Ведь ему - этому кому-нибудь - откровенно до фени все то, что происходит сейчас в хрупкой зверьковой душе. О чем тогда маленькому печальному зверьку разговаривать с ним? ...А если бы этот вопрос задал кто-нибудь большой, хороший, лучистый и любящий, маленький печальный зверек просто кинулся бы в слезах ему на грудь и так же бы, наверное, ничего не ответил, но долго отогревался бы в его больших и пушистых объятиях, оттаивая всхлипами.
Никто ничего не спрашивал.
Задевая ветки крыльями, пронеслось, ухнуло...
Маленький печальный зверек даже не вздрогнул. Ему, собственно, было все равно.
Унеслось совсем и где-то там ухнуло еще раз.
Маленький печальный зверек подумал, что, может быть, было бы легче, если бы его съели. Он, правда, еще точно не решил - кому. В том, что тому, кто съест, будет очень даже замечательно, маленький печальный зверек не сомневался. Но вот что бывает с тем, кого съели?
К счастью, пока никто не предоставлял повода маленькому печальному зверьку это выяснить. Кроме того, некое заложенное свыше чувство подсказывало ему, что не стоит спешить с поисками такого повода.
Маленький печальный зверек поймал себя на желании увидеть кого-нибудь живого. Пусть даже не слишком доброго. Почему-то верилось, что в эту ночь ничего плохого случиться не может. Разные заморочи роились в это время в маленьком зверьково-печальном сознании, но заморочи страха за собственную шкурку сегодня почему-то не было.
Классификацией заморочей маленький печальный зверек никогда не заморачивался, а зря: было бы легче. Когда знаешь свою заморочь в лицо, знаешь, что с ней делать. Остается только делать.
А рассортировать заморочи по разновидностям было бы любопытно. Взять, например, ощущение собственной катастрофической неприспособленности к жизни. Сидит в норке такая маленькая печальная белая ворона, и в упор не знает, что ей нужно делать для того, чтобы существовать по-человечески. А сказать спасибо, что хоть в норке, а не в клетке - шоб да, так нет!
Иногда маленького печального зверька посещала заморочь, которую он, если бы был пограмотнее, смог бы обозначить как синдром страуса. Но даже перспектива прикинуться страусом его не утешала: жопа-то снаружи останется. Как раз какая-нибудь сволочь за это место и цапнет. Да и, к счастью, почва под маленьким печальным зверьком, хоть он сам этого и не осознавал, всегда оставалась твердой. Куда уж тут страусам.
Случались и заморочи неопределенные, мутные. Как тот лось, который говорил «а я - лось... просто лось», приходит заморочь и говорит: «А я - заморочь. Просто заморочь».
...Маленький печальный зверек шел в аккурат в том направлении, в котором ему в недавнем детстве очень не советовали ходить родители. Они говорили, что там живет Ёханый Бабай. Чем чревата для маленьких зверьков встреча с Ёханым Бабаем, оставалось только догадываться, но догадки обычно приходили такие, что проверять их почему-то совсем не хотелось.
К нынешнему времени маленький печальный зверек уже лет сто как не боялся самых что ни на есть Ёханых Бабаев, и был почти уверен, что это вообще фольклорный персонаж. Иногда ему хотелось нарочно пойти туда и посмотреть, что же там такого ёханого, но как-то все не получалось. Хотя даже существовала отдельная заморочь на эту тему: такая заморочь, когда очень хочется чего-нибудь нехорошего. Причем не то чтобы чего-то конкретного захотелось невмоготу, а вот просто взять и себе назло уплыть налево.
Впрочем, сейчас не было в маленьком печальном зверьке и этого. Просто ходить во всех остальных направлениях было на фиг надо. Он там уже все видел.
Еще маленькому печальному зверьку было знакомо конкретное нежелание жить, но его вряд ли стоит выделять в отдельную заморочь. Оно просто есть крайняя степень любой другой заморочи.
Конечно, не давало о себе забыть и банальнейшее, классичнейшее одиночество. Но это, согласитесь, настолько затертая заморочь, что и обсуждать ее нет никакого смысла.
Да и вообще все это так, для примера. Наверняка хватало там и еще множества всякого другого. Ведь кого угодно могут навещать такие заморочи, о которых этот кто угодно никогда никому не рассказывает. Чтобы этому никому плохо не стало.
Маленький печальный зверек шел, шел, шел... Вокруг шелестело, журчало, шуршало, скрипело, а где-то поодаль даже насвистывало.
Неожиданно шум стал усиливаться, и вскоре обнаружился его источник — поляна, на которой было немеряно разных существ, занятых всякими незамысловатыми делами: многие пили пиво, некоторые курили, почти все о чем-то болтали, и явно никто чрезмерно не напрягался.
Маленького печального зверька заметили.
— Как тебя зовут? — спросили у него.
— Маленький Печальный Зверек, — сказал маленький печальный зверек. Знакомство началось.
— Меня зовут Снюсь! (Пауза.) А знаешь, почему? На Маленького Печального Зверька смотрели два прикольно-рыжих глаза. — Не знаю. Что — почему? — сначала ответил, а потом уточнил Маленький Печальный Зверек.
— Почему меня так зовут! — торжественно сказал Снюсь. Потом, добавив к торжественности заговорщическую таинственность, объяснил:
— Потому что я всем снюсь!!!
«Мне ты не снишься», — подумал Маленький Печальный Зверек. Ему в последнее время вообще никто не снился. По крайней мере, просыпаясь по утрам, Маленький Печальный Зверек ничего похожего на сны не помнил и подозревал, что это к лучшему.
Вслух он, конечно, ответил «очень приятно», хотя и не находил ничего приятного в том, что этот торжественный рыжеглазый тип с сюсюкающим прозвищем всем снится.
Однако Снюсь поверил и вменил себе в обязанность познакомить новичка со всей остальной тусовкой, и от него Маленький Печальный Зверек услышал еще множество кличек, клеек, прозвищ и погонял, при этом увидел множество глаз — прикольных, мутных, веселых, наглых, наивных, иногда даже добрых, тщетно тужился разложить все это по ячейкам в своей маленькой зверячьей памяти. Кто-то хороший даже угостил его пивом, но пиво было не в кайф.
Кто-то участливый обратил внимание на то, что Маленький Печальный Зверек для маленького зверька слишком уж печален.
Кто-то странный посмотрел с любопытством и спросил:
— А ты случайно не еврей?
— Нет, — печально сказал Маленький Печальный Зверек; сказал так печально, что даже если бы он все-таки был евреем, он вряд ли бы был еще более печален, отвечая на этот вопрос. Это потому, что печален он был вовсе не по этому поводу.
Кто-то странный пожал плечами и больше почему-то ничего спрашивать не стал.
Маленькому Печальному Зверьку было немного любопытно, нет ли среди этой разношерстной пиплы Еханого Бабая, но таким именем Снюсь ему никого не представил, а спрашивать у незнакомых зверей, кто такой Еханый Бабай, Маленький Печальный Зверек постеснялся.
Для приличия делая вид, что участвует в разговоре, Маленький Печальный Зверек достаточно скоро почувствовал, что ему тут делать нечего. Сказав Снюсю и тем, кто был поблизости, что-то дежурно-невразумительное, несостоявшийся тусовщик тихо оттерся в тень.
Чуть в стороне от тусовки пил пиво белый крыс. Только что — Маленький Печальный Зверек заметил издали — белый крыс делал это в компании двух каких-то братков, потом эти братки куда-то делись, а белый крыс почему-то остался. Маленький Печальный Зверек не собирался размышлять о том, что там у них произошло, но его несло дальше в том же направлении, в котором он бесцельно двигался из своей норки, а эта его нехитрая траектория проходила мимо пьющего пиво белого крыса. Когда встретились их взгляды, Маленький Печальный Зверек вдруг почувствовал, что ему очень нужно сказать белому крысу что-нибудь хорошее, но кто из нас умеет сказать что-нибудь хорошее в ответ на чей то до сих пор не знакомый взгляд, даже когда это очень нужно?
И Маленький Печальный Зверек ничего не сказал.
Белому Крысу было проще. Ему было не с кем пить пиво.
— Будешь? — спросил Белый Крыс.
Потом, вспоминая эту странную ночь, Маленький Печальный Зверек так и не смог понять, зачем это они с Белым Крысом вдруг понадобились друг другу, и что их связало. Не пиво же.
...Они шли лесным вечером, говорили почти ни о чем, и лес жил вокруг них, как всегда, звуками и ветерками, и еле заметными в сумерках чьими-то передвижениями. В этот раз они шли без пива, успевшего за последнее время поднадоесть. Белый Крыс лаконичными и сдержанными фразами, как кирпичиками, выкладывал светлую и грустную историю любви. Кирпичики были окрашены легкой иронией, и по этой иронии и по напряженной сдержанности рассказчика Маленький Печальный Зверек догадался, что Белый Крыс рассказывает о себе. «Всегда вот он так,— думал Маленький Печальный Зверек.— Если он вдруг отважится чем-то глубоко своим поделиться, он делает вид, что его не существует на свете, и говорит, говорит будто бы о чем-то постороннем, пытаясь в это время боль в собственном взгляде растворить иронией...»
Может быть, и не буквально так размышлял Маленький Печальный Зверек, но, по крайней мере, ощущать чем-то глубоко внутри себя, что происходит с душой Белого Крыса, он научился. Иногда ему даже казалось, что Белый Крыс ждет его реакции именно из этого самого «глубоко внутри себя», но и тогда эта реакция так и оставалась глубоко внутри. Маленький Печальный Зверек не был уверен в том, что откровенность сейчас действительно необходима. Вернее, «глубоко внутри» он был в этом уверен, но вот как этому глубокому нутрю прорваться наружу?
Ему самому было несложно быть с Белым Крысом таким, какой он на самом деле, но своими печальными заморочами он не делился. И не потому, что не хотел. Просто они все куда-то девались, когда был рядом Белый Крыс. Или, по крайней мере, делали вид, что девались.
Ухнуло где-то ужасающе близко, пронеслось и веток не задело.
Маленький Печальный Зверек был оглушен набатом собственного сердца. Состояние, когда не знаешь, дышишь ты или это только тебе кажется. Маленький Печальный Зверек оглянулся на Белого Крыса. Белый Крыс был такой же, как минуту назад и как всегда.
... Унеслось, ухнуло где-то восхитительно далеко. Все было в порядке.
Маленький Печальный Зверек медленно приходил в себя. Ведь он же совсем белый. Его же так видно в сумерках. Но либо оно было слишком сытое, либо оно было слишком погружено в какие-нибудь личные проблемы — так или иначе, его никто не тронул, и он в своем всегдашнем спокойствии шел рядом с Маленьким Печальным Зверьком.
— А я устал,— сказал Белый Крыс.— Знаешь, бывает так — боишься, боишься, и за себя, и за других, и за всех сразу, а потом устаешь от этого так, что понимаешь, что больше бояться уже не можешь...
— Белый Крыс... Давай все-таки попробуем общаться у кого-нибудь из нас дома. Когда темно, дома как-то... уютнее...
— Ну что ж... Пойдем ко мне.
Пока Белый Крыс заваривал чай, Маленький Печальный Зверек разглядывал сначала книжные полки, потом висящую на стене флейту в чехле (из чехла он ее, разумеется, вытащил, потом очень бережно засунул обратно), потом лежащие на столе исписанные листы. Задержал внимание на совершенно невразумительном тексте:
А мы будем долго кататься на фиолетовой лошади, и она будет доказывать нам несостоятельность учения о новой форме пирожных из песка, а потом нам встретится летающий кактус, который может взглядом аннигилировать любого птеродактиля, а еще потом мы будем плескаться в молоке белой сумчатой волчицы, а потом мы соберемся все вместе в тени малахитовых водорослей и будем вспоминать рецепт бальзама от ракушечьего насморка, а потом, а потом, а потом...
Прошлогодняя весна ждет нас завтра у входа в солнечное утро...
Осторожнее, доктор, ее вольфрамовый гипоталамус не терпит сырости...
Я научу тебя, как переплывать реку, в которой вода превратилась в сок цвета папоротника...
Чудесный маленький дракон придет к нам накануне свадьбы милого Алконоста и будет петь нам прекрасные песни...
Давайте играть в фантики от карамели "Кураре"— проигравшему разрешается взять поносить кольцо Нибелунгов...
Не прячь свою фосфорную улыбку, я знаю, кто ты...
Дом на берегу беззвездного моря, одинокий генерал на должности гнома-убийцы, последний осколок Стеклянной Модели Разума, неживой браслет с печальными иероглифами и капля чистой воды на дне пустого нефтехранилища вызывают сумасшедшую ностальгию по Непостроенному городу...
Невозможно слушать лязг стальных ресниц, но зачем же забивать уши суррогатом тигриной шерсти...
Здравствуй, Единорог! Я ждал тебя столько мгновений...
Белый Крыс успел увидеть Маленького Печального Зверька читающим и был явно недоволен, но ничего говорить не стал.
— Что это?
— Это все детство,— махнул лапой Белый Крыс.— Раннее, сопливое детство.
Скомкал недочитанный гостем лист и швырнул в угол.
«Ну и детство у тебя»,— подумал Маленький Печальный Зверек.
У Белого Крыса было как-то по-свойски. В меру уютно, в меру неубрано, в целом достаточно симпатично. Здесь можешь сидеть неимоверно долго, и все не будет ощущения, что пора уходить. Тем более, что никто никого и не торопит.
Прощаться было не радостно. Не столько само расставание давило на душу, сколько полуосознанное подозрение о том, что за дверью ждет очередная волна печальных зверьковых заморочей.
Может быть, Маленький Печальный Зверек и нашел бы что рассказать Белому Крысу о том, что не в порядке в его зверьковой душе, но не стремно ли ни с того ни с сего грузануть откровенностями того, кто сам к исповеди не расположен?
А может быть, потому и не был Белый Крыс в их разговорах открыт до конца, что Маленький Печальный Зверек не спешил впускать его в себя?
А может быть... Может быть, это и вправду не нужно было...
...Отряхивая усы от налипавших лепестков, они делали вид, что верят, что все будет хорошо, причем всегда, и начиная с вот уже прямо сейчас.
— Крыс, а ведь я тебя совсем не знаю. Уже который вечер разглядываю твою флейту на стене, но пока что даже не представляю себе тебя играющим на ней.
Белый Крыс улыбнулся.
Маленький Печальный Зверек продолжал:
— И еще мне очень интересно было бы почитать то, что лежит в твоем столе. Ты каждый раз отмахиваешься, когда я пытаюсь что-нибудь спросить о том, что ты пишешь. Неужели это так секретно?
Белый Крыс теперь уже не улыбался:
— Но это же заморочи. Брат мой, зачем тебе грузиться моими заморочами? Тебе же своих хватает по уши.
Маленький Печальный Зверек ничего не сказал. Глупо было бы спрашивать, что и откуда Белый Крыс знает о нем.
— А флейта... Я обязательно поиграю для тебя. Только когда-нибудь потом, хорошо?
И была ночь, и была луна, и флейта праздновала эту ночь, и бросала вызов луне, и торжествовала над всеми ночными и лунными печалями.
Белый Крыс вливался во флейту, жил в ней, пульсировал в ее теле своими венами, врастал в нее нагими нервами, а она заполняла собой пространство и время, она обхватывала ставшего невесомым Маленького Печального Зверька и влекла его за собой. Он плыл в ее звуках, он летел над землей, он проходил сквозь ветви, он ощущал себя единым целым со всем лесом и с небом над ним, и с пролившимся в это небо Белым Крысом — оба они парили в этих звуках, и оба они знали, что парение это никогда не кончится, потому что если будет затихать флейта, они останутся там, где будет вечно плыть ее голос.
...Непрошенным гостем вломившийся в зверьковую норку предрассветный холод безжалостно разбудил Маленького Печального Зверька. Выхваченный из сна, он уже начал смиряться с возвращением в обыденную реальность, а звук флейты все еще долетал откуда-то из потустороннего, но не прощался, а из последних сил звал за собой...
Маленький Печальный Зверек высунулся из норки. Встревоженно огляделся, попытался прислушаться, но услышать ничего не успел — было не до ожидания — он втопил, не разбирая дороги, к жилищу Белого Крыса.
У Белого Крыса горел свет и было не заперто. Маленький Печальный Зверек постучал, но изнутри ему ответила тишина.
Вошел.
Никого.
На письменном столе лежал свежеисписанный листок. Судя по крайней небрежности почерка, это был черновик. Если бы Маленький Печальный Зверек подумал об этом, то его удивило бы, что в этoм черновике не было исправлений, как будто бы он писался под диктовку. Однако задаваться этими вопросами времени не было: Маленький Печальный Зверек жадно вчитался в оставленный Белым Крысом лист.
Мне снилось что-то левое. ЭТИ прыгали вокруг меня и кричали всякие странные слова, а я не знал, что ИМ ответить. Потом ночь стала навязчивой... наконец убралась вон и не закрыла за собой дверь.
Когда гниение зуба становится невыносимым, его следует отчуждать одним резким милосердным рывком, а не поступать так, как поступало мучительно наступавшее утро с моим желанием жить.
Окончательно прорвавшись сквозь стекла, утро придавило меня к постели и обстоятельно объяснило, что делать сейчас ничего не надо. Ибо как только я пошевелюсь, я обязательно сделаю что-нибудь глупое, детское, пропахшее заснеженными варежками, теплым молоком и ненавистным борщом из прошлогодней свеклы.
У времени есть ряд нехороших свойств, но об этом потом. В принципе с этими свойствами не так уж и трудно смириться, особенно когда задавлен в постели безжалостным утром.
Я, помнится, в те минуты был ужасно наивный, и потому надеялся, что придет день и все расставит по своим местам.
День потом и вправду пришел, но до этого еще пришлось пережить маленькую вечность, которая значительно изменила мои взгляд на вещи. Есть, оказывается, у вечностей такая странная привычка — что-то менять вокруг себя.
Итак, я научился удивляться тому, что тот или иной предмет до сих пор еще существует. По гордыне своей первым в ряду этих удивительных предметов я поставил самого себя и удивлялся изо всех сил.
А сил было немного. Тем более, что их нужно было растянуть на целый день, на целый серый и до обидного ничем не примечательный длинный день, который, без облегчения вздохнув, кончится тревожными сумерками. Сумерки всегда чреваты ночью — поэтому-то они и тревожны.
А ночью мне приснится что-то левое. Наверное, так будет до тех пор, пока я не смогу ИМ ответить. И тогда МЫ ВСЕ закружимся в ослепительно веселом хороводе вокруг моего трупа
...К горлу стал подкатывать ком, но на полпути замер: «Крыс!!!»— закричал Маленький Печальный Зверек. «Крыс!!!» — побежал, не веря своему дыханию, на поиски пропавшего флейтиста.
Здесь мы и оставим нашего героя. Ведь дальнейшее уже совсем легко предположить. Наверняка Маленький Печальный Зверек вскоре встретил Белого Крыса, бредшего, как когда-то он сам, бесцельно по лесу. Конечно, Маленький Зверек, растерявший на бегу все свои печальные заморочи, стал чем-то таким лучистым, пушистым и теплым для Белого Крыса, и Белый Крыс долго оттаивал всхлипами в его объятиях. Конечно, они отправились в уютную зверьковую норку, и наверняка по пути встретили страшно соскучившегося Ушастого Васю, который был жив, здоров, просто в силу сложившихся обстоятельств до сих пор не мог прийти. Если даже они не встретили его по дороге к норке, то, по крайней мере, он пришел к ним как раз, когда они заваривали чай, пришел, прижимая к груди пакетик со всякими удивительными вкусностями. Потом появился Снюсь, решившийся наконец посетить кого-нибудь наяву, а не в сонном глюке. Наверное, к ним пришел в гости даже Ёханый Бабай. Ведь уж Ёханому-то Бабаю точно не хватало в жизни тепла. Может быть, и еще кто-нибудь пришел — хороший, но непонятно почему до сих пор не знакомый. И конечно, на всех хватало горячего духовитого чая, всяких вкусностей и душевного тепла. Всем были рады и всех любили.
Будем считать, что именно так оно все и было.
Так нам будет легче.
Примечание 1. Экскурсия в городе Бердичеве проходит мимо Могилы Неизвестного Солдата.
Гость города. А что, уже никак нельзя узнать, кто похоронен в этой могиле?
Экскурсовод. Почему нельзя. Все знают, что здесь похоронен Мойша Иткин с улицы Клары Цеткин.
Гость города. Так почему же это Могила Неизвестного Солдата?
Экскурсовод. Так ведь неизвестно, был ли когда-нибудь Мойша Иткин солдатом.
Примечание 2. Просьба не уточнять тираж...
1993 – 1998
___________________________________________________________________________________________
Вместо постскриптума к «Маленькой Печальной Заморочи»
Глобусу в подарок к тезоименитству
Магнигофон мурлыкал гитарой, не обращая внимания на растекшуюся по зверячьей норке атмосферу ожидания. Маленький Печальный Зверек пытался заниматься чем-то полезным, но это только для отвода глаз, причем собственных Просто ему передали, что в этот вечер в его норку должен будет во сколько-нибудь часов зайти Белый Крыс на предмет попить чаю, а при более лирическом раскладе даже и пива. Немного тоскливо, когда кого-нибудь хорошего ждешь, ждешь, а через сколько часов он придет, и придет ли вообще, не знаешь. Однако есть что-то прекрасное в этой тоскливости. Маленький Печальный Зверек понял это, когда подумал о том, насколько тоскливей ждать кого-нибудь нехорошего. При таком ожидании не становится легче от того, что этого нехорошего все нет и нет - напротив, нарастает обреченность, ведь он же вce равно придет, а от того, что его все нет и нет, лучше он не становится, скорее наоборот - сидит где-нибудь и накапливает свою нехорошесть. Наверное, спокойнее было бы совсем никого не ждать, но Маленькому Печальному Зверьку больше нравилась идея того мультфильма, в котором один герой сказал другому: «ты должен всегда ждать и надеяться». Собственно, именно этим Маленький Печальный Зверек сейчас и занимался.
Бывает полезно готовиться ко встрече друг с другом с помощью ожидания. Общаешься внутри себя с тем, кого в эту секунду нет рядом физически, и отношения с ним конкретизируются - поневоле расставляются точки над "ё" во всяких мелких проблемах, становится понятно, что нужно будет сказать вслух, а о чем не следует думать даже глубоко внутри.
Только это если тот, кого ждешь, действительно хороший, и если ты его действительно ждешь.
Белый Крыс как раз в это время спешил. Из него рвалось признание в любви, которое звучало так: "Знаешь, кажется, то, о чем мы в прошлый раз говорили, это такая фигня..." В ответ светился взгляд Маленького Печального Зверька, говоривший: «Да ну тебя! Все же ведь и так понятно...» Только Белый Крыс не был уверен в том, что все это именно так и прозвучит вслух. Он даже боялся - вдруг свет зверькового взгляда так и останется лишь в пределах его. Крыса, сознания, не станет отражением реального света из живых глаз...
Кассета была перевернута уже не в первый раз, но и опять ее гитара домурлыкивала...
- Ну здравствуй, родной...
16 февраля 1999 года
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
МАЛЕНЬКАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ ЗАМОРОЧЬ
Автор произведения Неизвестный Хипл (см. примечание 1)
Жанр произведения маленькая печальная замopoчь
Название произведения см. обозначение жанра
Посвящение тебе. Если только не будешь против после того, как прочитаешь. (См. примечание 2)
Ухнуло, пронеслось, задевая ветки крыльями.
Шуршало, шуршало в траве, думало под собственный шорох о судьбах мироздания, вскрикнуло и не стало больше жить потому что сожрано.
Приятного аппетита.
Пользуясь порывами ветра, луна пыталась просунуться между зарослями. Брысь. И без тебя хреново.
Кто-то свистел, стрекотал, щелкал, попискивал, постанывал. Кто-то молчал, выжидая.
Маленький печальный зверек высунулся из норки. Огляделся с выстраданным равнодушием.
Вообще-то ночью он обычно спал. Но это когда днем он делал что-нибудь очень хорошее, а вечером к нему приходил в гости Ушастый Вася, и они пили липовый чай, отряхивая усы от налипавших лепестков. Они были уставшие за день, они были прибалдевшие от чайного уюта, они душевно прощались: каждый прижимался мохнатой мордочкой к плечу друга, заключенного в объятия мягких лапок. Ушастый Вася разбредался в свое жилище. Оба знали, что все будет хорошо, причем всегда, и начиная с вот уже прямо сейчас. Окунались в теплые ласковые сны. Во сне мог быть костерок над речкой, палатка, в которую никогда не влетали комары, разлапистые рюкзаки, прикорнувшие в обнимку, слегка дребезжащая гитара, картошка в котелке. Могла быть солнечная бабушка в белом платочке и цветастом фартуке; она выволакивала из неуклюжей печи пироги с медом, с маком, со всякими удивительными вкусностями. Могло быть улыбающееся, лучистое, оранжевое с зелеными листьями...
Маленький печальный зверек прислушался.
Ничего из ряда вон выходящего он не услышал, да если бы даже и услышал, не успел бы осмыслить, потому что сразу же его захлестнула очередная волна печальных зверьковых заморочей. Маленький печальный зверек загрузился своими глубокими нутряными заморочами.
Он был хороший. Добрый такой. И маленькая зверьковая его печаль была светла по жизни.
Маленький печальный зверек сделал шаг. Потом еще. Потом еще много шагов.
Если бы сейчас кто-нибудь спросил его, зачем он в этот неспокойный час выкарабкался из своей норки, он наверняка не смог бы ничего ответить. Вернее, он и не захотел бы ничего отвечать - если бы просто кто-нибудь спросил. Ведь ему - этому кому-нибудь - откровенно до фени все то, что происходит сейчас в хрупкой зверьковой душе. О чем тогда маленькому печальному зверьку разговаривать с ним? ...А если бы этот вопрос задал кто-нибудь большой, хороший, лучистый и любящий, маленький печальный зверек просто кинулся бы в слезах ему на грудь и так же бы, наверное, ничего не ответил, но долго отогревался бы в его больших и пушистых объятиях, оттаивая всхлипами.
Никто ничего не спрашивал.
Задевая ветки крыльями, пронеслось, ухнуло...
Маленький печальный зверек даже не вздрогнул. Ему, собственно, было все равно.
Унеслось совсем и где-то там ухнуло еще раз.
Маленький печальный зверек подумал, что, может быть, было бы легче, если бы его съели. Он, правда, еще точно не решил - кому. В том, что тому, кто съест, будет очень даже замечательно, маленький печальный зверек не сомневался. Но вот что бывает с тем, кого съели?
К счастью, пока никто не предоставлял повода маленькому печальному зверьку это выяснить. Кроме того, некое заложенное свыше чувство подсказывало ему, что не стоит спешить с поисками такого повода.
Маленький печальный зверек поймал себя на желании увидеть кого-нибудь живого. Пусть даже не слишком доброго. Почему-то верилось, что в эту ночь ничего плохого случиться не может. Разные заморочи роились в это время в маленьком зверьково-печальном сознании, но заморочи страха за собственную шкурку сегодня почему-то не было.
Классификацией заморочей маленький печальный зверек никогда не заморачивался, а зря: было бы легче. Когда знаешь свою заморочь в лицо, знаешь, что с ней делать. Остается только делать.
А рассортировать заморочи по разновидностям было бы любопытно. Взять, например, ощущение собственной катастрофической неприспособленности к жизни. Сидит в норке такая маленькая печальная белая ворона, и в упор не знает, что ей нужно делать для того, чтобы существовать по-человечески. А сказать спасибо, что хоть в норке, а не в клетке - шоб да, так нет!
Иногда маленького печального зверька посещала заморочь, которую он, если бы был пограмотнее, смог бы обозначить как синдром страуса. Но даже перспектива прикинуться страусом его не утешала: жопа-то снаружи останется. Как раз какая-нибудь сволочь за это место и цапнет. Да и, к счастью, почва под маленьким печальным зверьком, хоть он сам этого и не осознавал, всегда оставалась твердой. Куда уж тут страусам.
Случались и заморочи неопределенные, мутные. Как тот лось, который говорил «а я - лось... просто лось», приходит заморочь и говорит: «А я - заморочь. Просто заморочь».
...Маленький печальный зверек шел в аккурат в том направлении, в котором ему в недавнем детстве очень не советовали ходить родители. Они говорили, что там живет Ёханый Бабай. Чем чревата для маленьких зверьков встреча с Ёханым Бабаем, оставалось только догадываться, но догадки обычно приходили такие, что проверять их почему-то совсем не хотелось.
К нынешнему времени маленький печальный зверек уже лет сто как не боялся самых что ни на есть Ёханых Бабаев, и был почти уверен, что это вообще фольклорный персонаж. Иногда ему хотелось нарочно пойти туда и посмотреть, что же там такого ёханого, но как-то все не получалось. Хотя даже существовала отдельная заморочь на эту тему: такая заморочь, когда очень хочется чего-нибудь нехорошего. Причем не то чтобы чего-то конкретного захотелось невмоготу, а вот просто взять и себе назло уплыть налево.
Впрочем, сейчас не было в маленьком печальном зверьке и этого. Просто ходить во всех остальных направлениях было на фиг надо. Он там уже все видел.
Еще маленькому печальному зверьку было знакомо конкретное нежелание жить, но его вряд ли стоит выделять в отдельную заморочь. Оно просто есть крайняя степень любой другой заморочи.
Конечно, не давало о себе забыть и банальнейшее, классичнейшее одиночество. Но это, согласитесь, настолько затертая заморочь, что и обсуждать ее нет никакого смысла.
Да и вообще все это так, для примера. Наверняка хватало там и еще множества всякого другого. Ведь кого угодно могут навещать такие заморочи, о которых этот кто угодно никогда никому не рассказывает. Чтобы этому никому плохо не стало.
Маленький печальный зверек шел, шел, шел... Вокруг шелестело, журчало, шуршало, скрипело, а где-то поодаль даже насвистывало.
Неожиданно шум стал усиливаться, и вскоре обнаружился его источник — поляна, на которой было немеряно разных существ, занятых всякими незамысловатыми делами: многие пили пиво, некоторые курили, почти все о чем-то болтали, и явно никто чрезмерно не напрягался.
Маленького печального зверька заметили.
— Как тебя зовут? — спросили у него.
— Маленький Печальный Зверек, — сказал маленький печальный зверек. Знакомство началось.
— Меня зовут Снюсь! (Пауза.) А знаешь, почему? На Маленького Печального Зверька смотрели два прикольно-рыжих глаза. — Не знаю. Что — почему? — сначала ответил, а потом уточнил Маленький Печальный Зверек.
— Почему меня так зовут! — торжественно сказал Снюсь. Потом, добавив к торжественности заговорщическую таинственность, объяснил:
— Потому что я всем снюсь!!!
«Мне ты не снишься», — подумал Маленький Печальный Зверек. Ему в последнее время вообще никто не снился. По крайней мере, просыпаясь по утрам, Маленький Печальный Зверек ничего похожего на сны не помнил и подозревал, что это к лучшему.
Вслух он, конечно, ответил «очень приятно», хотя и не находил ничего приятного в том, что этот торжественный рыжеглазый тип с сюсюкающим прозвищем всем снится.
Однако Снюсь поверил и вменил себе в обязанность познакомить новичка со всей остальной тусовкой, и от него Маленький Печальный Зверек услышал еще множество кличек, клеек, прозвищ и погонял, при этом увидел множество глаз — прикольных, мутных, веселых, наглых, наивных, иногда даже добрых, тщетно тужился разложить все это по ячейкам в своей маленькой зверячьей памяти. Кто-то хороший даже угостил его пивом, но пиво было не в кайф.
Кто-то участливый обратил внимание на то, что Маленький Печальный Зверек для маленького зверька слишком уж печален.
Кто-то странный посмотрел с любопытством и спросил:
— А ты случайно не еврей?
— Нет, — печально сказал Маленький Печальный Зверек; сказал так печально, что даже если бы он все-таки был евреем, он вряд ли бы был еще более печален, отвечая на этот вопрос. Это потому, что печален он был вовсе не по этому поводу.
Кто-то странный пожал плечами и больше почему-то ничего спрашивать не стал.
Маленькому Печальному Зверьку было немного любопытно, нет ли среди этой разношерстной пиплы Еханого Бабая, но таким именем Снюсь ему никого не представил, а спрашивать у незнакомых зверей, кто такой Еханый Бабай, Маленький Печальный Зверек постеснялся.
Для приличия делая вид, что участвует в разговоре, Маленький Печальный Зверек достаточно скоро почувствовал, что ему тут делать нечего. Сказав Снюсю и тем, кто был поблизости, что-то дежурно-невразумительное, несостоявшийся тусовщик тихо оттерся в тень.
Чуть в стороне от тусовки пил пиво белый крыс. Только что — Маленький Печальный Зверек заметил издали — белый крыс делал это в компании двух каких-то братков, потом эти братки куда-то делись, а белый крыс почему-то остался. Маленький Печальный Зверек не собирался размышлять о том, что там у них произошло, но его несло дальше в том же направлении, в котором он бесцельно двигался из своей норки, а эта его нехитрая траектория проходила мимо пьющего пиво белого крыса. Когда встретились их взгляды, Маленький Печальный Зверек вдруг почувствовал, что ему очень нужно сказать белому крысу что-нибудь хорошее, но кто из нас умеет сказать что-нибудь хорошее в ответ на чей то до сих пор не знакомый взгляд, даже когда это очень нужно?
И Маленький Печальный Зверек ничего не сказал.
Белому Крысу было проще. Ему было не с кем пить пиво.
— Будешь? — спросил Белый Крыс.
Потом, вспоминая эту странную ночь, Маленький Печальный Зверек так и не смог понять, зачем это они с Белым Крысом вдруг понадобились друг другу, и что их связало. Не пиво же.
...Они шли лесным вечером, говорили почти ни о чем, и лес жил вокруг них, как всегда, звуками и ветерками, и еле заметными в сумерках чьими-то передвижениями. В этот раз они шли без пива, успевшего за последнее время поднадоесть. Белый Крыс лаконичными и сдержанными фразами, как кирпичиками, выкладывал светлую и грустную историю любви. Кирпичики были окрашены легкой иронией, и по этой иронии и по напряженной сдержанности рассказчика Маленький Печальный Зверек догадался, что Белый Крыс рассказывает о себе. «Всегда вот он так,— думал Маленький Печальный Зверек.— Если он вдруг отважится чем-то глубоко своим поделиться, он делает вид, что его не существует на свете, и говорит, говорит будто бы о чем-то постороннем, пытаясь в это время боль в собственном взгляде растворить иронией...»
Может быть, и не буквально так размышлял Маленький Печальный Зверек, но, по крайней мере, ощущать чем-то глубоко внутри себя, что происходит с душой Белого Крыса, он научился. Иногда ему даже казалось, что Белый Крыс ждет его реакции именно из этого самого «глубоко внутри себя», но и тогда эта реакция так и оставалась глубоко внутри. Маленький Печальный Зверек не был уверен в том, что откровенность сейчас действительно необходима. Вернее, «глубоко внутри» он был в этом уверен, но вот как этому глубокому нутрю прорваться наружу?
Ему самому было несложно быть с Белым Крысом таким, какой он на самом деле, но своими печальными заморочами он не делился. И не потому, что не хотел. Просто они все куда-то девались, когда был рядом Белый Крыс. Или, по крайней мере, делали вид, что девались.
Ухнуло где-то ужасающе близко, пронеслось и веток не задело.
Маленький Печальный Зверек был оглушен набатом собственного сердца. Состояние, когда не знаешь, дышишь ты или это только тебе кажется. Маленький Печальный Зверек оглянулся на Белого Крыса. Белый Крыс был такой же, как минуту назад и как всегда.
... Унеслось, ухнуло где-то восхитительно далеко. Все было в порядке.
Маленький Печальный Зверек медленно приходил в себя. Ведь он же совсем белый. Его же так видно в сумерках. Но либо оно было слишком сытое, либо оно было слишком погружено в какие-нибудь личные проблемы — так или иначе, его никто не тронул, и он в своем всегдашнем спокойствии шел рядом с Маленьким Печальным Зверьком.
— А я устал,— сказал Белый Крыс.— Знаешь, бывает так — боишься, боишься, и за себя, и за других, и за всех сразу, а потом устаешь от этого так, что понимаешь, что больше бояться уже не можешь...
— Белый Крыс... Давай все-таки попробуем общаться у кого-нибудь из нас дома. Когда темно, дома как-то... уютнее...
— Ну что ж... Пойдем ко мне.
Пока Белый Крыс заваривал чай, Маленький Печальный Зверек разглядывал сначала книжные полки, потом висящую на стене флейту в чехле (из чехла он ее, разумеется, вытащил, потом очень бережно засунул обратно), потом лежащие на столе исписанные листы. Задержал внимание на совершенно невразумительном тексте:
А мы будем долго кататься на фиолетовой лошади, и она будет доказывать нам несостоятельность учения о новой форме пирожных из песка, а потом нам встретится летающий кактус, который может взглядом аннигилировать любого птеродактиля, а еще потом мы будем плескаться в молоке белой сумчатой волчицы, а потом мы соберемся все вместе в тени малахитовых водорослей и будем вспоминать рецепт бальзама от ракушечьего насморка, а потом, а потом, а потом...
Прошлогодняя весна ждет нас завтра у входа в солнечное утро...
Осторожнее, доктор, ее вольфрамовый гипоталамус не терпит сырости...
Я научу тебя, как переплывать реку, в которой вода превратилась в сок цвета папоротника...
Чудесный маленький дракон придет к нам накануне свадьбы милого Алконоста и будет петь нам прекрасные песни...
Давайте играть в фантики от карамели "Кураре"— проигравшему разрешается взять поносить кольцо Нибелунгов...
Не прячь свою фосфорную улыбку, я знаю, кто ты...
Дом на берегу беззвездного моря, одинокий генерал на должности гнома-убийцы, последний осколок Стеклянной Модели Разума, неживой браслет с печальными иероглифами и капля чистой воды на дне пустого нефтехранилища вызывают сумасшедшую ностальгию по Непостроенному городу...
Невозможно слушать лязг стальных ресниц, но зачем же забивать уши суррогатом тигриной шерсти...
Здравствуй, Единорог! Я ждал тебя столько мгновений...
Белый Крыс успел увидеть Маленького Печального Зверька читающим и был явно недоволен, но ничего говорить не стал.
— Что это?
— Это все детство,— махнул лапой Белый Крыс.— Раннее, сопливое детство.
Скомкал недочитанный гостем лист и швырнул в угол.
«Ну и детство у тебя»,— подумал Маленький Печальный Зверек.
У Белого Крыса было как-то по-свойски. В меру уютно, в меру неубрано, в целом достаточно симпатично. Здесь можешь сидеть неимоверно долго, и все не будет ощущения, что пора уходить. Тем более, что никто никого и не торопит.
Прощаться было не радостно. Не столько само расставание давило на душу, сколько полуосознанное подозрение о том, что за дверью ждет очередная волна печальных зверьковых заморочей.
Может быть, Маленький Печальный Зверек и нашел бы что рассказать Белому Крысу о том, что не в порядке в его зверьковой душе, но не стремно ли ни с того ни с сего грузануть откровенностями того, кто сам к исповеди не расположен?
А может быть, потому и не был Белый Крыс в их разговорах открыт до конца, что Маленький Печальный Зверек не спешил впускать его в себя?
А может быть... Может быть, это и вправду не нужно было...
...Отряхивая усы от налипавших лепестков, они делали вид, что верят, что все будет хорошо, причем всегда, и начиная с вот уже прямо сейчас.
— Крыс, а ведь я тебя совсем не знаю. Уже который вечер разглядываю твою флейту на стене, но пока что даже не представляю себе тебя играющим на ней.
Белый Крыс улыбнулся.
Маленький Печальный Зверек продолжал:
— И еще мне очень интересно было бы почитать то, что лежит в твоем столе. Ты каждый раз отмахиваешься, когда я пытаюсь что-нибудь спросить о том, что ты пишешь. Неужели это так секретно?
Белый Крыс теперь уже не улыбался:
— Но это же заморочи. Брат мой, зачем тебе грузиться моими заморочами? Тебе же своих хватает по уши.
Маленький Печальный Зверек ничего не сказал. Глупо было бы спрашивать, что и откуда Белый Крыс знает о нем.
— А флейта... Я обязательно поиграю для тебя. Только когда-нибудь потом, хорошо?
И была ночь, и была луна, и флейта праздновала эту ночь, и бросала вызов луне, и торжествовала над всеми ночными и лунными печалями.
Белый Крыс вливался во флейту, жил в ней, пульсировал в ее теле своими венами, врастал в нее нагими нервами, а она заполняла собой пространство и время, она обхватывала ставшего невесомым Маленького Печального Зверька и влекла его за собой. Он плыл в ее звуках, он летел над землей, он проходил сквозь ветви, он ощущал себя единым целым со всем лесом и с небом над ним, и с пролившимся в это небо Белым Крысом — оба они парили в этих звуках, и оба они знали, что парение это никогда не кончится, потому что если будет затихать флейта, они останутся там, где будет вечно плыть ее голос.
...Непрошенным гостем вломившийся в зверьковую норку предрассветный холод безжалостно разбудил Маленького Печального Зверька. Выхваченный из сна, он уже начал смиряться с возвращением в обыденную реальность, а звук флейты все еще долетал откуда-то из потустороннего, но не прощался, а из последних сил звал за собой...
Маленький Печальный Зверек высунулся из норки. Встревоженно огляделся, попытался прислушаться, но услышать ничего не успел — было не до ожидания — он втопил, не разбирая дороги, к жилищу Белого Крыса.
У Белого Крыса горел свет и было не заперто. Маленький Печальный Зверек постучал, но изнутри ему ответила тишина.
Вошел.
Никого.
На письменном столе лежал свежеисписанный листок. Судя по крайней небрежности почерка, это был черновик. Если бы Маленький Печальный Зверек подумал об этом, то его удивило бы, что в этoм черновике не было исправлений, как будто бы он писался под диктовку. Однако задаваться этими вопросами времени не было: Маленький Печальный Зверек жадно вчитался в оставленный Белым Крысом лист.
Мне снилось что-то левое. ЭТИ прыгали вокруг меня и кричали всякие странные слова, а я не знал, что ИМ ответить. Потом ночь стала навязчивой... наконец убралась вон и не закрыла за собой дверь.
Когда гниение зуба становится невыносимым, его следует отчуждать одним резким милосердным рывком, а не поступать так, как поступало мучительно наступавшее утро с моим желанием жить.
Окончательно прорвавшись сквозь стекла, утро придавило меня к постели и обстоятельно объяснило, что делать сейчас ничего не надо. Ибо как только я пошевелюсь, я обязательно сделаю что-нибудь глупое, детское, пропахшее заснеженными варежками, теплым молоком и ненавистным борщом из прошлогодней свеклы.
У времени есть ряд нехороших свойств, но об этом потом. В принципе с этими свойствами не так уж и трудно смириться, особенно когда задавлен в постели безжалостным утром.
Я, помнится, в те минуты был ужасно наивный, и потому надеялся, что придет день и все расставит по своим местам.
День потом и вправду пришел, но до этого еще пришлось пережить маленькую вечность, которая значительно изменила мои взгляд на вещи. Есть, оказывается, у вечностей такая странная привычка — что-то менять вокруг себя.
Итак, я научился удивляться тому, что тот или иной предмет до сих пор еще существует. По гордыне своей первым в ряду этих удивительных предметов я поставил самого себя и удивлялся изо всех сил.
А сил было немного. Тем более, что их нужно было растянуть на целый день, на целый серый и до обидного ничем не примечательный длинный день, который, без облегчения вздохнув, кончится тревожными сумерками. Сумерки всегда чреваты ночью — поэтому-то они и тревожны.
А ночью мне приснится что-то левое. Наверное, так будет до тех пор, пока я не смогу ИМ ответить. И тогда МЫ ВСЕ закружимся в ослепительно веселом хороводе вокруг моего трупа
...К горлу стал подкатывать ком, но на полпути замер: «Крыс!!!»— закричал Маленький Печальный Зверек. «Крыс!!!» — побежал, не веря своему дыханию, на поиски пропавшего флейтиста.
Здесь мы и оставим нашего героя. Ведь дальнейшее уже совсем легко предположить. Наверняка Маленький Печальный Зверек вскоре встретил Белого Крыса, бредшего, как когда-то он сам, бесцельно по лесу. Конечно, Маленький Зверек, растерявший на бегу все свои печальные заморочи, стал чем-то таким лучистым, пушистым и теплым для Белого Крыса, и Белый Крыс долго оттаивал всхлипами в его объятиях. Конечно, они отправились в уютную зверьковую норку, и наверняка по пути встретили страшно соскучившегося Ушастого Васю, который был жив, здоров, просто в силу сложившихся обстоятельств до сих пор не мог прийти. Если даже они не встретили его по дороге к норке, то, по крайней мере, он пришел к ним как раз, когда они заваривали чай, пришел, прижимая к груди пакетик со всякими удивительными вкусностями. Потом появился Снюсь, решившийся наконец посетить кого-нибудь наяву, а не в сонном глюке. Наверное, к ним пришел в гости даже Ёханый Бабай. Ведь уж Ёханому-то Бабаю точно не хватало в жизни тепла. Может быть, и еще кто-нибудь пришел — хороший, но непонятно почему до сих пор не знакомый. И конечно, на всех хватало горячего духовитого чая, всяких вкусностей и душевного тепла. Всем были рады и всех любили.
Будем считать, что именно так оно все и было.
Так нам будет легче.
Примечание 1. Экскурсия в городе Бердичеве проходит мимо Могилы Неизвестного Солдата.
Гость города. А что, уже никак нельзя узнать, кто похоронен в этой могиле?
Экскурсовод. Почему нельзя. Все знают, что здесь похоронен Мойша Иткин с улицы Клары Цеткин.
Гость города. Так почему же это Могила Неизвестного Солдата?
Экскурсовод. Так ведь неизвестно, был ли когда-нибудь Мойша Иткин солдатом.
Примечание 2. Просьба не уточнять тираж...
1993 – 1998
___________________________________________________________________________________________
Вместо постскриптума к «Маленькой Печальной Заморочи»
Глобусу в подарок к тезоименитству
Магнигофон мурлыкал гитарой, не обращая внимания на растекшуюся по зверячьей норке атмосферу ожидания. Маленький Печальный Зверек пытался заниматься чем-то полезным, но это только для отвода глаз, причем собственных Просто ему передали, что в этот вечер в его норку должен будет во сколько-нибудь часов зайти Белый Крыс на предмет попить чаю, а при более лирическом раскладе даже и пива. Немного тоскливо, когда кого-нибудь хорошего ждешь, ждешь, а через сколько часов он придет, и придет ли вообще, не знаешь. Однако есть что-то прекрасное в этой тоскливости. Маленький Печальный Зверек понял это, когда подумал о том, насколько тоскливей ждать кого-нибудь нехорошего. При таком ожидании не становится легче от того, что этого нехорошего все нет и нет - напротив, нарастает обреченность, ведь он же вce равно придет, а от того, что его все нет и нет, лучше он не становится, скорее наоборот - сидит где-нибудь и накапливает свою нехорошесть. Наверное, спокойнее было бы совсем никого не ждать, но Маленькому Печальному Зверьку больше нравилась идея того мультфильма, в котором один герой сказал другому: «ты должен всегда ждать и надеяться». Собственно, именно этим Маленький Печальный Зверек сейчас и занимался.
Бывает полезно готовиться ко встрече друг с другом с помощью ожидания. Общаешься внутри себя с тем, кого в эту секунду нет рядом физически, и отношения с ним конкретизируются - поневоле расставляются точки над "ё" во всяких мелких проблемах, становится понятно, что нужно будет сказать вслух, а о чем не следует думать даже глубоко внутри.
Только это если тот, кого ждешь, действительно хороший, и если ты его действительно ждешь.
Белый Крыс как раз в это время спешил. Из него рвалось признание в любви, которое звучало так: "Знаешь, кажется, то, о чем мы в прошлый раз говорили, это такая фигня..." В ответ светился взгляд Маленького Печального Зверька, говоривший: «Да ну тебя! Все же ведь и так понятно...» Только Белый Крыс не был уверен в том, что все это именно так и прозвучит вслух. Он даже боялся - вдруг свет зверькового взгляда так и останется лишь в пределах его. Крыса, сознания, не станет отражением реального света из живых глаз...
Кассета была перевернута уже не в первый раз, но и опять ее гитара домурлыкивала...
- Ну здравствуй, родной...
16 февраля 1999 года
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Хорошее такое, уютно-грустное и про меня немного | Nepohozhaya_na_sny - И ты идешь по городу, и за тобой летят бабочки... |
Лента друзей Nepohozhaya_na_sny
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»