Н И Н А



«…Меня по свету гонит страшный бред.
Душой я болен с отроческих лет,
когда на мне остановился взгляд
Казанской Божьей Матери…»

/Андрей Вознесенский, «Юнона и Авось»/






* * *

Я помню свет.

Я помню женский голос,
врывающийся в тесный кабинет
рассудка моего больного,
зовущий за собою вслед.

И полумрак и полубред
оставив за спиною,
я шел за ним неровною тропою.

Он вел меня куда-то вниз,
в подвалы пыльные и узкие.
Все вниз… и вниз, и вниз…
И что-то тихо говорил по-русски.

Теперь нет ничего.
Осталось только света мутное пятно.
Воспоминания,
что душу мне когда-то грели,
теперь ушли.

Таращатся из каждой щели
похожие на тараканов упыри.
Уроды конопатые
мне рожи корчат.
И хохочут,
хохочут,
хохочут…

Я одеваюсь.
Выхожу из дома,
перед глазами – миражи-витрины…

- Нина, - я бормочу,
над головой не слыша хохот грома, -
Нина!.. Нина!.. Что случилось, Нина?..
Зачем одета ты
в убогие обноски?
Стоит любовь простоволосая –
стоит у рва
на склоне у откоса.
Любовь
напоминает мне лицо
прекрасной женщины
за несколько секунд до смерти.
Пробив клыками
неба каменное дно,
таращатся оттуда
ангелы
и черти.

Любовь напоминает мне твое лицо.

И ты стоишь, стоишь простоволосая,
стоишь у рва
на склоне у откоса.
Стоишь перед расстрелом,
стоишь полунагая,
себя за плечи обхватив холодными руками.



* * *

Тем временем в моей квартире –
тишина.
И тусклый свет,
и диктатура быта.
И только мрази конопатые из каждого угла
таращатся,
гнусавя голосом пропитым:

«Неоднородность, - говорят,
выглядывая с пыльных полок, -
есть невозможность
ощутить себя своим
среди людей.
Нет и не будет родины
у черных полукровок.
Нет и не будет родины
у сына смешанных кровей.

А сердце будет измалевано помадою блядей,
и люди по душе пройдут толпой уродов…»

Я опускаюсь в кресло,
пытаюсь усомниться:
«Нашли же повод, - говорю, -
нашли же повод веселиться…»

В волнении курю.

«Я вот что вам, ребята,
расскажу…»











* * *

«…Что помню, до сих помню
тот чокнутый год:
я стоял под тенью осины
и думал о том,
что придется подняться
в набитый людьми самолет.
“Ты же мама моя, Россия. -

Говорил я вполголоса,
ствол дерева щупая пальцами.

- Ты же мама моя, земля.
Плоть от плоти,
от яблони яблоко.
Там, где с ветром танцуют
немые поля,
там распятие кровью рассвета
багрянится…

Ты же мама моя, страна!..
Твое лоно,
в погосты одетое,
песней мертвых селений воспетое…
Ты же мама моя, страна…”

И смотрел я на небо,
и небо казалось
полным скорби и полным печали.
В небе птицы о чем-то кричали.
Где-то тихо плакали ивы…

“Ты же мама моя, Россия”».

* * *

В моей квартире та же тишина,
и телефон молчит,
ни шороха, ни звука…
Лишь за окном надрывно воет сука -
и пульс в виске
отчаянно стучит.

А конопатые уроды
все хохочут:
«Мы ждем ответа, - говорят, -
ведь это не ответ…»

И начинается сызнова
их сумасшедший бред:

«На прошлое смотря
как на порог,
за коим начинается безвестность,
рассудок твой совсем уж изнемог. -

Один из них садится в мое кресло.

- Воспоминания, - продолжает, -
это мутная вода,
в которой жабрами ты дышишь,
у этой ямы нету дна,
у этой песни нету смысла…»

Пытаюсь возразить,
но не могу:
они повсюду –
в моей кровати,
в кресле,
у камина…
И стряхивают пепел
в мою немытую посуду,
покуда я сижу в углу и повторяю:

- Нина!.. – я ору,
перекричать пытаясь их гнусавый хохот, -
Нина!.. Нина!.. Что случилось с нами?..
Мы изменились, Нина?..
Быть может, мы другими стали?..

Куда девалось то, что было прежде?..
Я думаю,
мы изменились только внешне:
мы растолстели, погрустнели, спились…
Нина!..

Ну, неужели
полюбить возможно
лишь перед расстрелом,
холодными
издерганными
пальцами
перекрестив солдат,
глотая грудью черное железо?

Перед расстрелом, Нина,
но не на сражении.

Я знаю, Нина,
знаю, знаю:
мало мне осталось…
Но занят я лишь тем,
что алкоголем
время убиваю
отпущенное мне…»


* * *

Сижу в углу я молчалив,

и кроток.
Сам не свой.
В ушах звенит гнусавых глоток
пропитый конопатый вой.

И вот, теперь
осталось мне брести
пустым,
безлюдным,
рыхлым
полем….
……………………………………………………
……………………………………………………
……………………………………………………
………………………………А богоматерь
на стене
чернеет от слепого горя.