Это цитата сообщения Ассель Оригинальное сообщение

Алиса Мак-эн


Картины с изображением прекраснейшей Полины можно встретить и по сей день.
Она давно уже вышла из моды. Что поделаешь: хлеб и зрелища для общества синонимичны, и невозможно жить, имея только вчера ещё съеденный хлеб. Никакого зрелища не хватит обществу надолго; а если это - сытое, зажравшееся общество, не хватит и на полгода. Даже такого зрелища, каким была Полина.
Но портреты Полины всё ещё можно встретить.
На них она обычно - именно та Полина, белокурая, царственная, с полуголым младенцем на руках. Редко на каком-то из них можно видеть именно портретное сходство; это и неудивительно: все художники делятся на две группы - пишущие в угоду своим чувствам и пишущие в угоду обществу. Вторым нужен был этот скандальный образ - величественной, спокойной красоты, истинной добродетели, достойного поведения пред ликом Судьбы; первые же брали образ из своей души, - но слишком уж многое было их душе нашёптано обществом, да они и не могли знать истины, чтобы писать что-либо иное.
Я не виню их. Я даже купил себе одну из этих картин; сперва я повесил её в своей спальне, но стоило мне проснуться ночью, - и лик Полины, едва видимый в ночной темноте - как тогда, - возникал передо мной; я смотрел на неё; она была прекрасна, она отличалась от прекраснейшей Полины, той Полины, которую я знал, но ночью мне казалось, что это была именно она. На третий день я перевесил портрет в гостиную; но отчего-то убрал его и оттуда; кажется, я говорил себе, что не хочу выглядеть глупо перед гостями; но, боюсь, истинная причина ещё сильнее пахла малодушием.
Я брался за перо, дабы написать истинную историю прекраснейшей Полины; но перо дрожало в руке; я бросал его и уходил в сад, и там, в саду, под ветвями яблони - то цветущей, а то облетающей, - в мою голову ровно, одна за другой, вкладывались нужные строчки; я возвращался и писал, писал, часами не отрываясь от пера; потом оно царапало бумагу, и я как будто просыпался; перечитывал написанное, взахлёб, я был готов повторно написать то же самое; затем я рвал бумагу и бросал на пол... Утром обрывки исчезали; я хохотал над самим собой и проводил следующую неделю пустой и пошлой жизнью развлечений; через неделю всё начиналось заново.
Наконец я оставил это занятие. Я понял, что никто и никогда не узнает истину о прекраснейшей Полине, а если и узнает, то только Бог, должно быть, сможет её донести; мне же это не дано.
Я стал жить легко, и по этой причине из памяти моей выпал целый год моей жизни. Одно могу сказать: это была простая, добрая жизнь, тихая, состоящая из тех мелких удовольствий, которые доступны каждому.
Но однажды я увидел в маленьком и довольно бедном доме ту самую картину, которая когда-то висела в моей спальне. Очевидно, мой дворецкий продавал вещи, о которых, как он думал, забыл его хозяин. Это вернуло в меня мою страсть, мою ненависть, мою любовь. Это словно бы вернуло меня в прошлое, и я стал моложе и был готов снова и снова падать на колени перед прекраснейшей Полиной, и целовать её руки, и губы, и нежную шею, и...
Я снова стал жить мыслью о Полине; но это было иначе, чем прежде - теперь мне казалось, что нас разъединяет не граница между миром живых и миром мёртвых, но считанные часы до следующего свидания.
Я единственный, кто знает правду о Полине, а все остальные знают о ней только ложь, её собственную ложь, - точно так же как она жива для меня, хотя мертва для остальных.
Я никогда никому не расскажу, какой же она была на самом деле.
Она убила не себя, но меня, я ближе теперь к миру мёртвых, нежели она, - и в этом нет ничьей вины, кроме её.
Но иногда я прихожу в тот бедный дом и смотрю на картину, на которой изображена белокурая девушка, ничуть не похожая на прекраснейшую Полину. И тогда я понимаю, что готов простить Полине всё.