***
Теперь мне не хватает слов. Так страшно не хватает их, чтобы выразить свою благодарность, свою радость и боль, свою любовь, ЛЮБОВЬ. Перед глазами осколки сегодняшнего вечера – Дашка, по которой я так соскучилась, худющая, и это после родов-то, мальчик лет семи стоящий рядом с нами на концерте, кричащий своим детским голоском «спасибо», Кинчев, ставший как струна на «Стерхе», Кинчев с его силой, силой, которой я всегда так бешено завидовала и завидую сейчас.

***
«Царствие Небесное силою берется». Да, я помню эти слова. Я помню как прочитала их в Евангелии, помню как услышала когда-то их повторение из уст человека, стоящего сегодня на сцене. Совсем в другом месте и давно, давно, в прошлой жизни. И я видела в нем эту силу, ту силу, которой так мне не хватало. Силу, впервые прорвавшуюся на этом концерте в «Шабаше», силу, заставляющую меня петь и слушать. И любить. Силу, которая заставила склонить голову, когда я слушала «Стерха» и «Иерусалим», силу, приставившую к моему горлу тысячи мечей, так, что не продохнуть, не вместить на «Крещении».
Мы любим это, это наше – о, не слишком ли малы эти слова? Не слишком ли призрачны и пафосны, чтобы передать, ЧТО я чувствовала? Чтобы передать силу того огня, который прожигал моё сердце? Что прожигал сердце Дашки, когда она плакала на Иерусалиме, того семилетнего мальчика, подпевающего и старым, и новым песням, благодарного мальчика, который, казалось бы, в силу своего возраста, ну, не способен понять… Но способен любить.

***
Моя спесь сбита. И ни к чему, совсем ни к чему было одеваться цивилом, и собираться идти стоять где-то у пульта. Всё это понты, о, ненужные понты.
«Оль, ну пойдем поближе»
«Нет, Даш, я буду стоять далеко, я оделась так, у меня каблуки».
«Ну, пожалуйста, давай хоть подойдем… И немножко ТАМ постоим». (ТАМ, такое чудесное ТАМ – это первый ряд).
«Совсем немножко постоим. А потом уйдем».
«А потом уйдем».
«Стопудово уйдем».
И мы остались. На весь концерт. В этом чудесном ТАМ.
И огромные колонки отдавались в горле, стекла очков дрожали. И неважно, что кто-то толкается, немножко наступает на ноги, прыгает. Чесслово, неважно. Есть другое, то, что больше. То, ради чего стоит стоять ТАМ.

***
И если сердце не выдерживает, то совсем не от напора сзади стоящих, и не от грохота колонок. Другое, что-то совсем другое заставляет его разрываться и болеть. И снова вопрос – КАК ВМЕСТИТЬ? КАК?
Я ведь здесь не впервые. Моей Алисе почти 8 лет… И так много было вместе с ней пройдено – и радостей, и печалей. И какой новый свет ты открываешь мне, моя Алиса? Какой, что есть у тебя еще для меня, для Даши, для других, любящих тебя? Неужели так бездонно твое сердце? И если и я скажу солнцу «гори», то ты вновь найдешь что-то для меня? Ещё что-то, что можно любить…

***
Я пришла в этот зал другой. О, в который раз – совсем другой. Взрослой и спокойной, и сильной. Пришла, чтобы посмотреть со стороны. Но кто мне сказал, что можно меньше любить? И зачем? Почему Дашка, недавно ставшая мамой, не пошла на трибуны и не просидела чинно-благородно весь концерт как сторонний наблюдатель, почему это не стало для нее и для меня отголоском прошлого, а было живым и настоящим? Потому что мы не захотели меньше любить. Потому что если зацепило когда-то, повело, расшевелило душу, дотронулось до сердца, то уж будь добр – гори. Гори вместе с этим седым человеком весь концерт, гори – иных вариантов тебе не дадут.

***
И, конечно, если гореть так гореть, и если ненавидеть – так ненавидеть. Яростное, страшное «Зверя лечит только отстрел!». Не прощаю. Ненавижу. «Ересь моя вся со мной». И Бог поймет эту ересь и ПРОСТИТ. Хотя всегда потребует больше.

***
Новая песня. Под гитару. Нет, неясно еще какой она будет, но всё же вот она спета – спешиал фор Питер, я полагаю. Вот такой он, рок-н-ролл. Пытающийся ужиться с православием, совместить веру с профессией. Рок-ролл, ходящий по струнам сердец. Обжигающий их и дарящий тепло. И если я не хочу, чтобы на мою судьбу ложились следы чьих-то сапог, то я хочу чтобы кто-то дотронулся до струн моего сердца. Для этого я всегда открыта.

***
«Мы вместе». Впервые я ощутила это самое «мы вместе» еще в метро, наблюдая милые моему взору алисоманские физиономии. Красно-черные шарфы, косухи, балахоны, футболки. И хотя я сама давно не ношу атрибутики, но всё же – вот оно, моё, родное.
Потом увидела Дашку, ожидавшую меня, бежавшую во всю прыть с работы, в Юбилейном. После концерта - сияющие лица Ани-Кошки и Димы-Просто Лося…С улыбкой смотрели мы с Дашей на человека на инвалидной коляске, который просто вытанцовывал (иначе не скажешь!) вместе с коляской между заграждением и сценой. Маленький мальчик, стоявший рядом с нами в первом ряду – и с ним мы тоже вместе.
И такое было тепло и со стороны Алисы, и со стороны зала, такое доброе, живое тепло. О, как притих зал, как засветился огнями, когда заиграли цоевскую «Спокойную ночь», каким стал красивым и спокойным, и как я пожалела тогда, что у меня нет фотика. С какой любовью внимал он словам песен – иногда замирал, а иногда выплескивал энергию навстречу группе, а иногда превращался весь в то самое «спасиБо»… И Костя бился пламенем за нас. Снова бился.
И он, конечно, мог долго отмазываться по «Нашему радио» накануне концерта, что мол, не будет петь он завтра «Мы вместе», типа, надоело, сколько можно. Всё равно ведь спел=) Ведь это правда было – мы все были вместе. Каждый аккорд, каждое слово «Стерха» отдавались светом и болью в моем сердце, врывалось в него острыми лучами солнца до самой глубины. Я идут туда же и хочу гореть также открыто, «открытым огнем». И в этом – мы вместе.

***
Я не боюсь слез. Чесслово, не боюсь. И поэтому я говорю: «Гори, если ты хочешь, гори…».
Моя Алиса навсегда.

ЗЫ. СпасиБо всем: ДаХе, Ане-Кошке, Диме-Просто Лосю, Рысь, Тёме-Забею, Андрюхе, Михе, Люде, Косте Кинчеву, Игорю Романову и всей Алисе.
ночь на 19.11.05
утро-день 19.11.05