Продолжение...



День Победы

Подобье чёрно-белого экрана
Скупая ленинградская природа.
По улице проходят ветераны,
Становится их меньше год от года.
Сияет медь. Открыты окна в доме.
По мостовой идут они, едины,
И сверху мне видны как на ладони
Их ордена и сгорбленные спины.
С годами всё трудней их марш короткий,
И слёзы неожиданные душат
От их нетвёрдой старческой походки,
От песен их что разрывают душу.
И взвода не набрать им в каждой роте.
Пусть снято затемненье в Ленинграде,-
- Они одни пожизненно -- на фронте,
Они одни пожизненно -- в осаде.
И в мае, раз в году по крайней мере,
Приходится им снова, как когда-то,
Подсчитывать растущие потери,
Держаться до последнего солдата.
1974



Комната Лосева
Л.Л. с великой любовью

Сто стоптанных ступеней на чердак
Вели меня к замызганной квартире,
Куда я поднимался кое-как,
Там было человека три-четыре,
Нарезанная грубо колбаса,
Бутылка водки, тёплые пельмени,
В мансарде разбегались голоса,
По потолку бродили косо тени.

Начало жизни стукало в окно,
Мы были откровенны и размыты,
И все слепились в торжище одно, —
Таланты, пустомели, паразиты.

И всё-таки, когда гляжу назад,
Там и была ещё живая завязь,
И вечно слышу: гулко голосят
Товарищи, на клички отзываясь.
Так, ни о чём, а просто потому,
Что молоды, что нахватались слухов,
Я сам, не уступая никому,
Главенствую, какой-то вздор застукав.

Теперь, перед печальной чередой
Обратного, по одиночке, спуска,
Отмеченные траурной каймой,
Отмеренной то широко, то узко…

Я думаю, что лучший некролог
Не здесь, в конце, а вовсе там, в начале,
Всё потому, что общий путь пролёг
В ту пустоту, где мы и замолчали…

* * *

Холодный песок прибалтийский
Замешан на талом снегу,
Как хочется мне проболтаться!
А вот не могу, не могу.

Ангиной во мне наболели
И стали как будто сродни
Последние числа апреля
И первые майские дни.

Над льдистой разрухой залива,
Норд-весту попав на прицел,
Стою, бормочу торопливо,
Что к месту сказать не сумел.

Мне больше не сладить с гортанью,
Как скоро меня извели!
И вот я причислен к молчанью
Холодной и дерзкой земли.

***

В северной деревне за седьмым перекатом
я обходил свекловичное поле
с изгнанником под пунцовым закатом
в необременительной, неопределенной неволе.

На нем был ватник, кирза, ушанка,
на мне городское бесцветное отрепье,
и осень, застенчивая приманка,
уже развесила великолепье.

Глядя на крайнюю избу с огнями,
мы торопились к очагу и хлебу,
и что-то тихое между нами
по нитке дождя поднималось к небу.

И было поздно, но долго-долго
мы не могли добрести до приюта.
И кто-то сказал: "Это странно. Только
одна здесь минута, ходьбы минута".

А мы никак не могли добраться,
нас черти водили с нечистыми всеми.
Но ты сумел благодати дождаться
и первый вошел в темные сени.

*

В Летнем саду над Карпиевым прудом в холодном мае
мы покуривали "Кэмел" с оборванным фильтром,
ничего не ведая, не понимая
из наплывающего в грядущем эфирном.
Я принес старый "Лайф" без последней страницы
с фотографиями Венеции под рождественским снегом,
и неведомая, что корень из минус единицы,
воплощалась Венеция зрительным эхом.
Гляд на Сан-Марко и Санта-Мария делла Салюта,
на крылатого льва, на аркаду "Флориана"
через изморозь, сырость и позолоту
в матовой сетке журнального дурмана,
сказал "никогда", ты сказал "отчего же?",
и, возможно, Фортуна отметила знак вопроса.
Ибо "никогда" никуда негоже -
не дави на тормоз, крути колеса.
Поворачивался век, точно линкор в океане,
но сигнальщик на мостике еще не взмахнул флажками,
над двумя городами в лагуне, в стакане
поднимался уровень медленными глотками.
И пока покачивался дымок "Верблюда"
и желтел ампир, багровел Инженерный,
по грошам накапливалась валюта
и засчитывался срок ежедневный.
И, журнал перелистанный отложив на скамейке,
отвор калитку, судьбу и границу,
мы забыли, что нету рубля без копейки,
что мы видели все без последней страницы.

Ресторан "Русский самовар" в Нью-Йорке

Роману Каплану.

Краснокожий как будто индеец и узкий китаеобразно
в тесноте, не в обиде витаешь ты духом соблазна,
в мировой суете, средь мышиной погони вселенской,
благодатный тупик за двустворчатой дверью железной.
Тут уже не спешат, не торопят ни счета, ни спора,
здесь последний приют, зазеркалье, но здесь и опора
между рюмкой и вилкой, холодцом и селедкой по-русски,
если кончена жизнь, то начнем ее снова с закуски.
Неужели я снова на этом усядусь диване
и зайду, никому не сказавши и слова заране,
потому, что мое здесь от века законное место,
потому, что здесь память диктует, а не воет блатная фиеста.
Здесь и затормошат, и, быть может, оставят в покое,
поцелуют и плюнут и, наверно, напомнят такое,
отчего попросить надо стопку и стукнуть о стопку
и последнюю щепку ничуть не жалеть на растопку.
Потому, что ночами пируют здесь милые тени,
только дверь запирают, как вступают они во владенье
этой бывшей земли, безутешной, безрадостной пьянки,
где бренчит пианист до рассвета "Прощанье славянки".

Набережная

Переходя Николаевский мост от площади к Румянцевскому скверу,
глядя на закат, на корабельные краны,
на лайнеры у гранитной стенки,
я понимаю, что выбрал судьбу не по карману,
словно булочку с маком на большой переменке.

Когда-то она была огромна, уходила за океаны,
поднимала якоря, разводила пары на полную мощность,
а кончилось тем, что я за стойкой перемываю стаканы,
подаю коктейли и прочую сочность.

А я уже было сложил чемоданы,
выправил билет и отметил визу,
но не по зубам оказались мне заморские страны,
столь притягательные сверху и недоступные снизу.

Я был кочегаром, возил контрабанду,
прятал наркотики между переборок,
и однажды подвел я свою команду,
и меня уволили. Теперь мне за сорок.

И вот я на набережной в баре Морского клуба
торгую на фунты и марки, и доллары и песеты,
отвечаю по-английски, случается, что и грубо,
словно капитан, вернувшийся с того света.

А на самом деле меня тошнит от валюты,
от пустых стаканов, от виски "Белая лошадь",
и вся моя радость, что каждые две минуты
я могу обернуться на Исаакиевскую площадь.

Там, среди поля зеленеющего разнотравья,
серый всадник на сером коне давит серую змейку,
да великий собор на колонной оправе
приглашает уставших присесть на скамейку.

В десять кончается моя работа,
приходят приятели выпить пива,
и хотя за пазухой посасывает что-то,
я догадываюсь, что все сложилось счастливо.

Приятели выпивают по второй и по третьей,
валютчик меняет стодолларовые купюры,
основатель клуба на гравированном портрете
что-то соображает о падении конъюнктуры.

А когда смеркается и зеленеет над Петроградской,
я иду на кораблик, приставший у зоопарка,
и обои в кабинетике иностранной окраски
напоминают все то, чего мне не жалко.

Мне не жалко Флоренции с ее Уффици,
мне не жалко Венеции с ее каналом,
точно так же здесь можно закусить и напиться,
и подумать о лучшем - о самом малом.

Как вернусь я к себе на Подьяческую, поставлю чайник,
вытащу из холодильника "Куин Мэри",
сам себе хозяин, мудрец, начальник,
сам себе адмирал, по крайней мере.

А белая ночь залетает в грязные окна,
кто-то ночью звонит и бросает трубку,
то ли он сигнал подает условный,
то ли просто так, несерьезно, в шутку.

Так и жизнь пройдет, и в осенний вечер
запестрят на Неве нефтяные пятна.
Вот и все - похвалиться мне будет нечем,
что понятно, но, в общем - невероятно.

Если доллар меняется на пять франков, если
шекель всего полдоллара стоит,
что гоняться за миллионом, сказать по чести,
может быть, и вообще не стоит.

Надо просто стоять у своей палатки,
и обсчитывать пьяных на две-три монеты,
и глядеть, как у императора на полянке
фонари освещают остатки лета.

Скоро ночь, и мосты разведут над Невою,
и пройдут буксиры, склонивши трубы,
и тогда я сам от себя не скрою,
почему мои мелочи так мне любы.

И так будет устроено ясно и вечно:
нефть, оружие, алкоголь, подарки,
и за все расчетливо и беспечно,
кто-то сдачу отсчитывает без помарки.

И пускай от полюса до Гольфстрима
все курсируют сухогрузы, танкеры, яхты,
я стою - а они проплывают мимо,
только склянки бьют на полночной вахте.
2004




Еще чего, гитара! Засученный ру ...

Еще чего, гитара!
Засученный рукав.
Любезная отрава.
Засунь ее за шкаф.

Пускай на ней играет
Григорьев1 по ночам,
Как это подобает
Разгульным москвичам.

А мы стиху сухому
Привержены с тобой.
И с честью по-другому
Справляемся с бедой.

Дымок от папиросы
Да ветреный канал,
Чтоб злые наши слезы
Никто не увидал.

*

Так быстро ветер перелистывает
Роман, лежащий на окне,
Как будто фабулу неистовую
Пересказать мечтает мне,
Так быстро, ветрено, мечтательно,
Такая нега, благодать,
Что и читать необязательно,
Достаточно перелистать.

Ну вот счастливое мгновение,
И без стараний, без труда!
Все говорят, что скоро чтение
Уйдет из мира навсегда,
Что дети будут так воспитаны —
Исчезнут вымыслы и сны...
Но тополя у нас начитанны,
И ветры в книги влюблены!

* * *
Жизнь иная, ты издали изредка виделась мне,
Приучая меня к золотому сиянью и блеску,
Как Верона, которую видел в вагонном окне,
С вероломной рекой, да прервать не решился поездку.
И теперь два веронца не вспомнят меня никогда,
А на тесной платформе так мирно и вольно стояли,
Словно в вечную жизнь обещали свести, — ерунда!
Никаких сновидений в холодном и узком пенале.
Огорчаться ли? Церковки, мимо проехавшей, жаль.
Нет, не жаль, не выдумывай: с этой не справился жизнью,
Что ж о той горевать? Утомительна даже печаль,
А тем более рай, с его вечной любовью и мыслью.

* * *

Какой холодный май!
Как будто лед в бокале:
Пей - быстро не глотай.
А как его мы ждали!

Чьим клятвам верить впредь?
Надежна чья расписка?
Как страшно зеленеть
И сколько в этом риска!

Черемуха смелей
Всех - сладкое дыханье,
Как если бы мы ей
Назначили свиданье.

А тополь гол и сух.
Не позволяет опыт
Ему одеться в пух
И перейти на шепот.

Весна - какая ложь!
Сквозь дымку и сквозь ветку
Она грозит, как нож,
Завернутый в салфетку.

Какой холодный май!
И честь каких мундиров
Спасти речной трамвай
Спешит без пассажиров?

И я зачем надел
Не плащ, а эту куртку,
Кто в мае мне велел
Бродить по Петербургу?

Небес голубизна
И приступ жалкой дрожи.
Вдруг вечная весна
Холодной будет тоже?




Вишневое варенье

Am E7 A7 Dm Am
Теперь на пристани толпа и гомонит, и рукоплещет:
Dm Am E7 Am
Из дальних стран пришел корабль, его весь город ожидал.
E7 A7 Dm Am
Горит восторгом каждый лик, и каждый взор восторгом блещет,
Dm Am E7 A
Гремит салют, вздыхает трап, матросы сходят на причал.
F7/F7/ F7/
D7 Am D7 /F#/F /E
Сиянье славы их слепит, их будоражит звон регалий,
F7/
/F E7 A
У них давно уже готов ошеломляющий рассказ,
DmDm6 Am
Как не щадили живота и свято честь оберегали,
Am6 E7 Am
И все прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.

Ты знаешь, я не утерплю, я побегу полюбоваться.
Я ненадолго пропаду, - я попаду на торжество.
Ну сколько можно день и ночь с тобою рядом оставаться?
И любоваться день и ночь тобой - и больше ничего!

Ведь мы от моря в двух шагах, и шум толпы так ясно слышен.
Я различаю рокот вод, я внемлю пушечной пальбе,
А ты смеешься надо мной, ты ешь варение из вишен
И мне не веришь ни на грош, и я не верю сам себе.

Вот так идет за годом год. Вокруг царит столпотворенье.
И век за веком растворен в водовороте суеты.
А ты ужасно занята, ты ешь вишневое варенье.
И на Земле его никто не ест красивее, чем ты.

Изгиб божественной руки всегда один и вечно новый,
И в ложке ягодка блестит, не донесенная до рта...
Не кровь, не слезы, не вино - всего лишь только сок вишневый,
Но не уйти мне от тебя и никуда, и никогда.

1984

Я исполняю все, что сам себе велю...

Михаил Щербаков

Am
Я исполняю все, что сам себе велю,
A7 Dm
Куда хочу рулю я без оглядки.
Am
Вот я сказал себе, что я тебя люблю, -
B E Am
И убедил в момент. И все в порядке.

Я убедил себя и, чтоб само собой
Учесть накладки все и неполадки,
Я прямо в тот же миг поговорил с тобой
И объяснил тебе, что все в порядке.

Что без тебя никак, что белый свет мне тьма,
Ни огонька кругом и ни лампадки,
Что я сошел с ума, что все кругом - тюрьма,
Что все во мне горит и все в порядке.

Я убедил себя. Я ждал ответа век.
Я телефон сжимал как в лихорадке,
Я ждал, что ты в ответ мне скажешь: "Нет, привет!"
Я знал, ты скажешь "нет" - и все в порядке.

Но ты сказала "да", и я сгорел дотла
За убеждения в жестокой схватке.
Ведь ты сказала "да" - и так легко смогла
Разубедить меня - и все в порядке.

1985

Идет война. Лютует враг. В опасности свобода.
Горит земля. Гудит пожар. Кипит святая месть.
На смертный бой за отчий край идут войска народа,
И верим мы, что это так. Ведь это так и есть.

Мы твердо знаем, кто неправ, поскольку сами правы.
Победа к нам благоволит, свобода спасена -
Но снова в бой, ровняя строй, идут войска державы.
И вздор, что кончилась война - не кончилась она.

Гудит пожар. Горит земля и кашляет от дыма.
Кричит труба: "Прощай, прощай!" И стонут провода.
На смертный бой за вечный рай идут войска режима.
За громом пушек не слышна чужая правота...

Когда во всем права война, природа виновата.
Колонны стынут на ветру. Знамена шелестят.
Устало тянутся полки. Идут войска диктата.
Текут века. Никто не прав. Никто не виноват.

Мой несчастный друг, господин Н. Н...

Отчего в России мало
авторских талантов?

Карамзин

D G D Em
Мой несчастный друг, господин Н. Н.,
Hm F#7 Hm
Не попасть тебе на скрижаль.
D G D Em
Пролетит твой век и забвенья тлен
Hm F#7 Hm
Поглотит тебя, как ни жаль.

Em Hm
Не возник в тебе ни второй Вольтер,
F#7 Hm
Ни, тем более, Робеспьер...
Em Hm
А служил бы ты в юнкерах, мон шер, -
F#7 Hm
Офицер бы стал, например.

В тайном обществе словеса бы плел
О монархии и добре.
Ну, а там - как знать? - и войска бы вел
На Сенатскую, в декабре.

Проявил бы пыл, за других скорбя,
Доказал бы, что гражданин.
И тотчас же враз - под арест тебя,
В каземат тебя, в равелин!

И тюрьма - не рай, и Сибирь - не мед,
Но зато - почет меж людьми,
Что и век живет, и другой не мрет,
Не в дворянстве суть, ты пойми.

И мужик иной, хоть и вечный раб,
Хоть и глуп и слаб, хоть и вор,
А, глядишь, восстал, да и стал - сатрап!
Косолап кацап, но хитер.

И казнят его, и ведут в острог,
И в клочки его, и в кнуты...
Но и он герой! Только ты - не смог,
Только ты один, только ты.

Не свергал столпов, не крушил кладбищ,
Мимо войн прошел, не задет.
Проиграл бы хоть, что ли, двести тыщ
Государственных, - так ведь нет!

И потомок твой, жизнь отдав в борьбе,
Образцом тебя не сочтет.
И поэт других предпочтет тебе,
И историк пренебрежет.

Разгребать никто не пойдет руин,
В коих ты исчез без следа.
Только я один, как всегда, один,
Только я один, как всегда...