И я была в сене будней на Сене.

Тогда в моду как раз входили ландыши и свободная любовь, по улицам бегали босоногие мальчишки, торгующие цветной жизнью в строках между чёрно-белых фотографий, а норки с песцами превращались в чудесное украшение плеч парижанок.

В то время я работала официанткой в одном из устрично-лягушачьих ресторанов со стеклянными окнами, лакированными ножками стульев и красной обивкой на двух третьих площади несущих стен. Каждый мой день начинался в половине шестого под звуки утреннего секса соседей сверху – молодой пары, распрощавшейся со своими предыдущими семьями незадолго до того, как я въехала в эту квартиру. Распрощавшейся, видимо, исключительно для того, чтобы воссоединиться и будить меня по утрам, и не давать уснуть вечером: стены были тоньше кожи, стоны были громче снов. Но даже сны завидовали соседским языкам на родном языке.

Париж был моей наиглупейшей мечтой. Я приехала сюда с пустой головой, густыми русыми волосами, острыми коленями, без образования и в стоптанных туфлях. Цели не было, смысл заключался в поисках особой атмосферы, так что смысла тоже не было. Не научившись наполнять голову, я взяла в руки инициативу, устроилась на работу, потом взяла в руки поднос и без труда научилась наполнять и опустошать его. Вскоре речевой аппарат приспособился картаво рычать, выучив пару вежливых фраз и долгий перечень мяса и вина в меню. Я завела любовника, который был стар, богат, по-лягушачьи дрыгал ногами в брючном костюме и смеялся над моим произношением. Не сказать, чтоб он пил мою молодость. Он пил вино, да. Перебарщивал, да. Но, как бы я не выглядела рядом с ним, я же не была его внучкой, чтобы беспокоиться. Обычно этот мсье заезжал за мной по субботам вечером, вёл в один из ресторанов вроде нашего, типичный и платье-напрокатный, потом вёз в свою квартиру с галереей портретов и пейзажей на стенах, и на всю ночь его никогда не хватало. В любом случае, он подарил мне шубу, пару золотых колец, оплатил долг за жильё и выводил в люди в новых туфлях. На его сердечноприступовые похороны я не пришла: вряд ли он встал бы из могилы и сказал: «Эй, сладкая моя, я забыл передать тебе ещё пачку денег и ключики от квартиры получше. На, возьми, а теперь мне точно пора». Бессмысленно.

После смерти того мсье действительно не появилось ни одной новости, связанной с оживающими покойниками и их несказанной (в связи с произношением) щедростью. Пара некрологов, показавшихся мне непонятными и ненужными, да и только. В моей жизни начался период акварельных юношей-художников, верящих в любовь с первого дождя и радужное прояснение после взгляда. Их впечатляли ухаживания за богатыми мадам, а я такую легко могла сыграть. Мне нравились собственные театрализованные представления с шубой, кольцами и туфлями в главной роли. Акварельные мальчики, благо, плохо представляли, кого и чего хотели от жизни, так что я легко могла притвориться их идеалом и убедить их в обратном не раньше, чем через неделю, или вовсе ушедши и не сказав, где меня искать. В воздухе витал дух революции, босоногие газетчики становились старше или умирали от голода в сиротских приютах, а я всё старалась найти то место, куда выбросить навсегда родной язык, распрощавшись с ним. Мыслила я тогда уже по-французски, перепробовала на вкус всех мужчин и шампанское, но так и не научилась плакать. Могу ещё добавить, что я была одним из двух знакомых мне человек, которые так и не поменяли ни должности, ни места работы. Вторым был владелец ресторана, хотя порядковый номер «два» я, конечно, сейчас приписала ему зря. Сменились и соседи после двойной череды скандалов и одного преднамеренного убийства на бытовой почве. Их место заняла пожилая женщина с непрокрашенными рыжими волосами, тихая и верящая каждому слову жёлтой прессы. На этом, наверное, хватит предыстории.

N была новой клиенткой ресторана. Ей полюбилось в нашем заведении всё, как она признавалась мне позже: интерьер, блюда, музыка и даже официантки. Особенно официантки. Тонконогая и надушено-изящная, наследница золотого отца N переехала в Париж после долгого путешествия по Европе, чтобы найти в жизни какой-либо смысл, а потом, раздразнив нервы до предела, попрощаться с ней, утопившись в Сене или выбросив клубок изгибов своего тела вместе с катушками мыслей с высоты Эйфелевой башни. Как человек, как женщина она была безумна, несдержанна, как объект искушения и наслаждения - желанна и недосягаема. Не знать её было непозволительно, а она сама не знала своего имени, каждый раз выдумывая новую историю человечества и конкретно своего появлении на свет и становления светом. N вела себя со мной, как настоящий мужчина. Не галантно и не вежливо – это было бы слишком стереотипно. В ней активизировался некий андрогинный архетип, страстный, грубый, пахнущий пещерным костром и чертящий помадой наскальные рисунки. Она одновременно стала мне богатым любовником, любящей матерью и лучшей подругой, угощала меня кондитерскими и кокаином, читала нотации и книги в толстых переплётах, делала красивые высокие причёски и сама же таскала за волосы. Легко поддавшись на уговоры, я распрощалась со своей квартирой и стухшими соседями и переехала к N в постель. Нации и народы спорили за освоенные территории, легко управлялись с огнестрельным оружием, изобретали чудеса и по-прежнему верили сказкам и легендам. N учила меня плакать, а я была недобросовестным учеником. К тому моменту рестораном заправлял сын прежнего хозяина, и в заведении не осталось более ни одного работника времён моего переезда в искушение европейской столицей. Последние слова родного языка я оставила вместе с накрахмаленным фартуком и крохотными чаевыми там же, в подсобке и начала отчаянно проматывать деньги чужого отца, в точности копируя поведение его дочери. N научила меня Парижу, познакомила с театрами и тёмными улицами. К утру следующего года мы завтракали круассанами с коньяком, ужинали бордельными шлюхами и пожирали нарочные бессоницы, устало бродив по набережным на каблуках размером с Эйфелеву башню, с которой N так и не упала. Надоев друг другу, мы с N разошлись по дорогам людей-плацебо – живых таблеток, помогающих в случае веры от скуки существования, выкатывающихся из банок каменных домов навстречу забытой мной жажды необычайной атмосферы.

Кроме одной статьи про утопившуюся в Сене девушку, находящуюся на тот момент в состоянии сильного опиатного опьянения, об N я не слышала больше ничего. Между строк пришлось приписать незначительные поправки по поводу душевного равновесия и давней мечты, после чего совершить ритуальный обряд сжигания газеты и развеять пепел над Елисейскими Полями.

Спустя короткую жизнь с поводка, я рано состарилась, оглядывая спины людей и афиши прошедших театральных представлений, и попросила одного из газетчиков, работающего в уже таком небосоногом киоске, сохранить экземпляр того издания, в котором напишут про меня, и спрятать между зубов вечности.  Тот согласился.

Через две недели моё тело вынули из Сены и обо мне действительно написали. Парижанки отчаялись, сослались на новую моду и, мёртвые, поплыли по реке.

Теперь кто-то должен развеять пепел сохранившихся газет над Площадью Звезды и Марсовым Полем.

Ведь для этого-то и существуют реинкарнации.