Ураган Катрина сносил мой Новый Орлеан к берегам Москвы-реки. Не помню, когда перестала пользоваться схемой линий московского метрополитена и начала действовать по мастям переводных стрелок, подтасованным интуицией в точном выборе маршрутов. С горожан сдирало куртки, рвало в клочья деревянные от лака причёски, наматывало на ус знания, полученные через проветренный вихрем блютус на ухе. Номера банков, новоиспечённые предатели, поедающие самые маленькие куски торта, соседние квартиры, предназначенные для получасового опоздания. Мы мешались, менялись, путали косы, спешили, смущались. Синоптики, эй, слышите, вы полное дерьмо, вы неправдоподобны, ради вас я оставляю зонт в прихожей и тону в Катрине, имеющей совершенно другое имя. Несовершённое совершенство? Секундочку, а как же растворимый Нескафе и банка крови в твоих картинах из струйных картриджей Эпсон? А мне до тебя две остановки и двадцать минут. И двадцать пять часов смерти хоффмановских бабочек. И, и, и, и. Я бы сейчас поседела, но сижу с выжженными секущимися локонами, собранными в соломенно-чёрный хвост. Хочу смотреть «Placebo» Часовитина, плакать о кролике с ожирением и короновать творчество-дом (как хорошо менять местами, не дожидаясь очереди) чашкой без кофейной гущи. Имею всё и вся, кроме цистерны пилюль обезболивающего и малюсенькой упаковки спрея Длянос. Теряю позиции, качусь с двенадцатипролётной лестницы, пролетаю в трубу, бездарно жалуюсь на ограниченность сознания. Пока Катрина гуляет между ног деревьев в каменном дворе, я чувствую себя проблемным Толстым в Казанском. Только ещё и толстым. Нет, не устраивает, но Вам я просто скажу, что мне очень и очень плохо, милочка. Ведь на таких как Вы это действует безотказно: 180 градусов к двери и второй раз прощание. А я пока в триста шестьдесят третий раз на те же грабли.