Её шкаф никогда не знал, куда она кладёт тень, когда снимает её. Человек в погонах не смотрел в её карманы и указывал дорогу, разукрашенную белым лаком из набора для французского маникюра. Человек-офис угощал её мятным «Орбитом», и глаза человека-скейтборда вываливались из орбит, когда она проходила мимо, не здороваясь. Нездоровая. Не мятная. Ты говорил ей, что она красивая, а она сидела молча и без спроса кормила усталыми скептическими взглядами, зная, к чему ты хотел привести тот разговор, когда ты был за кормой столика кофейни. Ты просил её почаще ругаться матом – она говорила о накладных ресницах, через слово характеризуя их дилеммой "или хуёво, или заебись". Это веселило стойку бара и её липкие блёстки на губах. Ты спрашивал её про серьёзные отношения, а она просила у человека-подноса счёт, не отвечая. Тогда ты задал вопрос о том, куда она кладёт тень, когда снимает её, а она сказала, что торопится и убежала играть в искажение лица под крышкой коробки из-под ядерного гриба. К человеку-шкафу, который не дождётся её тени.
Спроси её, куда уходит детство и где прячется твоя тень.
Если она тебе ответит, то ты будешь знать, что она никогда не делала вид, будто не слышит тебя.
