Осторожно. Двери открывались и открылись. По приблизительным подсчётам шесть с половиной миллиардов людей в стоячем купе придвинули меня к автоматическим дверям, так робко и привычно попросившим меня: «Не прислоняться.» Я прислонилась. Не беда – потерпят. Но терпеть запреты (выраженные в смятии моей горячо и нежно любимой макулатуры своими спинами в вонючих пальто) на чтение в общественном транспорте терпеть не могу я. Не могу. Но ничего – потерплю.
Синий овал последнего вагона гусеницы-людоеда затягивает в чёрную дыру.
Я нашариваю в кармане мизинец правой руки и изымаю его наружу, чтобы свершить свой неблаговидный и асоциальный поступок. Слегка, поцарапав спину жертвы (средней тухлости вида весьма неприятного мужичка), я, как это уже заведено в подобных ситуациях, устанавливаю практически невидимый неприспособленному глазу контакт. Толстый кручёный золотой канат светящимся червяком протягивается от виска примеченного мной человека к моему пальцу. Тут очень важно не испугать жертву, чтобы та, не дай никакая высшая сила, не повернулась и не порвала нашу важную связь. Я аккуратно начинаю выкачивать из тучного тела мужчины энергию, слегка улыбаясь приятному покалыванию в области самолюбия и энергоношения. Ровно через три минуты четырнадцать секунд он сделает два малюсеньких шага на месте, попытавшись выбраться из ставшей частично его же силы. Но за это время в нём не останется уже ничего того, с чем он проходил через турникет нужной ему станции.
Золотые канаты начинают протягиваться ко мне от всех пассажиров мчащейся вечерней одноэтажки. Власть. Вот то, ради чего всё это затеяно, вот зачем нужно уставать и набираться чужого, и так уже измотанного до предела потенциала. Власть и корыстолюбие. Двигатели желания.
Осторожно. Двери открываются и открылись. Я сворачиваю вокруг мизинца паутину золотых канатов, с лёгкостью отрывая их от чужих висков. Вместо любви или ненависти к обществу только пренебрежение и отвращение к разбросанному по станции и куда-то спешащему сырью. Власть и корыстолюбие. Двигатели желания.
