Была у меня одна такая безымянная знакомая, с которой мы проживали долгие безумно весенние ночи в придуманной нами квартире. Эта любимая мною особа имела свой неповторимый взгляд на мир, укусанный змеёй пупок на белоснежной коже живота и шрам по линии левого нежно-розового соска. Испорожнялась она перемолотым в порошок кофе. (Я никогда не видела этому своему предположению особых причин, но догадывалась, перекидываясь с ней многозначительным молчанием, что так оно и есть на самом деле.) Дни мы проводили поодиночке, в отдельно вылепленных жизнях, даже если вокруг нас пчелиными роями кружили ненасытные и обжорливые до общения люди. Под вечер безымянная девушка приходила позже меня, всегда с огненным дыханием, и стонала так смертельно-сладко, что соседи нередко просили нас выключить её звук. Языком она тушила свечи. Пальцами рук сбрасывала одежду. Ногами била посуду и давила тараканов на кухне. Ей ничего не стоило, скажем, заставить меня выкинуть её либидо в окно, что она практиковала наредкость часто. Но пощёчинами её горевшие смертельной температурой щёки я покрывала куда мене охотно, чем поцелуями. Эффективность была на 99 процентов неоправдана, но всегда срабатывал тот самый, нужный 1 процент.
Где я оставляла многоточия, там она стирала грани стаканов ластиком и вписывала плюсы.
Где я вычитала, эта безымянная особа умножала на несколько миллионов, снова теребя локон соломы на моей голове и слушая бабочек в самом низу моего живота.
Мы распрощались, улыбаясь. Отправились на поиски нового, нервно допив последние капли успокоительного. Куда она пошла, я не знаю. Но твёрдо уверена, что она следит за мной своими полуприкрытыми глазами из-за каждого угла.
И ждёт того чуда, которого мы вместе так и не дождались.
