Я сбиваюсь. Со всего. Совсем.
Вы во весь голос умеете
петь,
а я
мну слова
сухими картонками.
Где на планете такое место
есть,
Где все согласные становятся звонкими?
Мне б заменить чернила
голосом,
выстроить из бумаги
надёжные замки,
а я только те заполняю
газетные полосы,
где все согласные становятся
знаками.
Просто
непросто
сказать порою,
Невыносимо выстрадать в воздух
то,
от чего человек на луну воет,
когда вдруг
своему товарищу
друг
становится волком,
когда дребезжит помехой экранной,
путаясь интонациями
в губах обветренно-тонких,
и когда говорит иностранно,
так, будто ему предсмертно плохо.
Раз –
и разинул пасть,
рот скривил в усмешении розовом.
Я называю это просто -
«страсть»,
а вы зовёте прекрасной любовию.
Два –
и раздвинул давку уличную,
мир разделил на «дождь» и «после».
Я на палец нервы накручиваю,
а вы -
накручиваете волосы.
Землю с её пристрастием к глухости
делите на Москву и Арктику.
По-вашему, вы ничего не путаете,
а по-моему, так никакой тут нету
романтики.
Раскинул руки
так широко,
что людям
от Питера до Антарктики
стало удушливо
тесно,
сколько бы камнем стоять ни хотел,
а всё равно растекаюсь
тестом!
Я, кажется, здесь настолько никто,
что скоро за это стану
известным.
Не знаю: я низко сейчас –
высоко,
в Мариинскую впадину грохнувшись
с Эвереста,
мне до солёного Солнца рукой подать,
а я ожидаю Луны
пресной.
Только и остаётся, что картонно молчать,
и слушать картинные ваши
песни.
И вот, стою
на океана огромной площади,
чувствую себя невероятно маленьким.
Не нравится.
Но куда мне, гиганту, расти ещё больше,
Когда я и так почти
карлик?
Черпаю ложкой из небесной сахарницы,
здороваюсь с облаками при встрече личной,
нет между звёздами и сахаром разницы,
как между вспышкою и пепелищем.
По-вашему, в песне главное - музыка,
по-моему, в слове главное – песня,
для вас стихи – понятие узкое,
По мне,
так вовсе не интересно.
Вы во весь голос умеете
петь,
а я
мну слова
сухими картонками.
Мест на планете подобных
не счесть,
где все согласны
остаться
звонкими.