Нет,

Мария

не говорила:

«Приду в четыре»,

мне в спину

вряд ли смеялась люстра,

в чумную осень не было пира,

но было просто

гомерически грустно.

Нам стало десять,

точнее двадцать,

а может, около тридцати:

без ритма песни,

без такта танцы

и бездорожные - все пути.

 

 

Да,

вряд ли это была малярия.

И нервы не теребили

перчатки замш…

Любовь не виснет тяжкою гирей,

я не играю свой

              левый марш.

И не в Одессе, и не в Сибири…

Закутавшись в жёлто-табачный шарф,

(в квартире тесно - )

идёт по миру

не кучевое и не в штанах.

 

Там,

за углом,

где жила Мария,

я оставлял своё время.

Пусть!

Рот хохотанием узя и и ширя,

пообещаю, что скоро

вернусь.

Богу скажу: «Прости за неверие!

Буду молиться тебе ночь

и ночь!

Только верни мою эту потерю:

мне без неё не получится

мочь!»

Бог усмехнётся,

нахмурит бровищи,

будет молчать

в полумраке

кухни.

Нет, я давно не просил его помощи:

ждал, когда

эта Помпея      

рухнет.

 

Вот

раздразнили Везувий

всё-таки,

выкрали из музеев

моих Джоконд.

В комнатке будней

вулканы копотью

пышут

на низенький

потолок.

И на картинах,

с улыбкой выгнутой,

фотографически памятны дни.

Лава остынет,

но мне не выбраться

из этой музейной,

грохочущей

тишины.

 

Замуж?

Пожалуйста!

Разве держал я когда-нибудь

Вас?..

Раз уж

нет разницы,

можно хоть

на прощание

руку дрожащую

поцеловать?

Нет?

Ну и ладно.

Я не обижен…

В вашем дыхании – мятный табак,

теми же нотами

комната дышит:

«Значит,

застрелишься?

Ну и

дурак».

 

 

Сколько пройдёт,

Пока я отрицаю

Любовь и религию,

 искусство и строй?

Струйкой, как пот,

Мысль вытекает...

 

Я

      жду Марию.

В комнате пусто,

                И я

абсолютно

пустой.