В петербургском театре "Русская антреприза" имени Андрея Миронова прошли премьерные спектакли "Сэконд-хэнд" театрального товарищества "Комик-трест".

Постановка режиссёра Вадима Фиссона в оформлении художника Бориса Петрушанского,. 
        

  Поначалу ничто не предвещало хорошего. Во-первых, двое из создателей спектакля — режиссёр Вадим Фиссон и актриса Наталия Фиссон, они же — театральное товарищество "Комик-трест", давно в Петербурге не были.
Фиссоны провели год в Германии, работая по контракту в европейском шоу "Pomp Duck and Circumstance", объединившем театр, ресторан и цирк.

К тому же, возвратившись, не ринулись сразу в бой, еще неся на себе отблески европейского успеха и динамичность ежедневного шоу.

Некоторое время они осматривались, периодически отправляясь в Европу на клоунские мастер-классы. Потом почти год просидели в лаборатории, готовя себя и двух других актёров к спектаклю. За это время, надо заметить, театральную чету несколько подзабыла не только публика, но и профессионалы. Хотя их первый спектакль, поставленный до отъезда, "Чушь во фраке" — "кабаретное представление в стиле тет-а-тет" — был признан лучшей постановкой года (вместе с "Бесами" Малого драматического театра режиссёра Льва Додина). Сделать так, чтобы второй спектакль был на уровне первой удачи, казалось почти невозможным.
Любимый город
          Новая постановка затронула одну из самых болезненных и нервных для города тем. Всё в Петербурге сейчас остро переживает своё явное обнищание по сравнению с невиданным расцветом Москвы, отдаваясь прощанию с созданным мифом. Петербург так долго называли городом с областной судьбой, что это нехотя, но признали, сохранив в глубине души амбициозную, надрывную веру в него, как в духовный центр отчизны.
          Внешняя жизнь этому явно противоречит. Маленькие зарплаты и притеснения со стороны властей, взваливших на петербуржцев эксперимент с удвоением квартплаты. Общий вид города, по-прежнему прекрасный ночью (будь она хоть белой, хоть свинцовосерой), при дневном свете оставляет желать много и много лучшего.
          Дух города бьётся между молотом претензий и наковальней амбиций, замирая только в одном месте: на театральной площади в виду неумирающего Мариинского театра. Там имперская стать жива и поныне, ошеломляя перечнем прима-балерин и оперой, преодолевшей высоту европейской планки. Остальной Питер запоздало грезит о былом величии.
          В Петербурге больше не увидишь роскошного городского сумасшедшего, шествующего по Невскому в чёрном лоснящемся фраке с бумажной орхидеей в петлице и раскланивающегося со встречными интуристовскими автобусами. Никогда больше в вечернем троллейбусе не упрекнет пьяный брезгливо отстранившегося пассажира: "А Достоевского ты так и не понял".
          Одна российская журналистка, последние годы работающая в Италии, заметила после месяца, проведённого в отечестве, что в Воронеже все рассказываемые истории заканчиваются фразой "и он спился", в Москве — "и он разбогател", а в Петербурге — "и он сошёл с ума"... В Питере уместно прибедняться, быть несчастным, придавленным и пришибленным жизнью. "Мы, конечно, бедные, но гордые. Бедные, но честные. Нищие, но духовные".  
          Нам так надо. Надо так. Зевать в филармонии, умирать от скуки в очень культурных театрах, глотать спёртый воздух обязательных интеллектуальных бдений. Так надо, потому что мы — петербуржцы. Потому что как же иначе нам быть бедными и гордыми? Кто же иначе эту нашу неизбывную духовность заметит?
"Сэконд-хэнд"
          Наглое и, как утверждает композитор Александр Журбин, крайне опасное для театрального спектакля название отвечает его содержанию впрямую.
          Три персонажа, три клоуна, три маски — мечтательный интеллектуал, решительный истерик и милитаризованная madame—люди подполья, обитатели дна, дети подземелья. Их жизнь разворачивается в обрамлении картонных стен петербургского "бомжатника". Тема "маленького человека", однако, здесь предстаёт в решительно новом обличье. Возможно, создатели спектакля знакомы с последними исследованиями в области психологии, утверждающими, например, что девяносто процентов клошаров осознанно не желают вставать на путь цивилизованной и добропорядочной жизни. Или авторы интуитивно следуют традиции Марка Твена с его романтическим бомжом — Геккельбери Финном. Во всяком случае "Сэконд-хэнд" без сожаления отбросил набившие оскомину приёмы (в том числе и жанровые) обращения с более чем привычной для российского зрителя темой.
Нынешних обитателей дна категорически не за что жалеть. Напротив, новый "маленький человек" вышел обаятельным, жизнерадостным и неистощимым на выдумки.

Пока зал рыдал от смеха и плакал от счастья, герои устраивали показательные бои, вооружившись тампоном "Татрах", двигали взглядом чугунные утюги и превращали старое пальто в эротический аксессуар под звуки голоса Сэм Браун. Здесь, в андерграунде новорусской жизни, происходило, если угодно, воскрешение мифа о русской душе, одухотворяющей всё, к чему бы она ни прикоснулась.
Т

ри персонажа спектакля ассоциировались и с традицией commedia dell'arte, и с блоковским "Балаганчиком". Актёры выражали свои мысли и чувства жестом, танцем и даже классическими балетными па. А их внятная и остроумная речь взрывалась "гэгами" так часто, что этого хватило бы на несколько обычных спектаклей. Немудрено, что публика реагировала бодро и открыто.

Ей наконец-то весело и добродушно, без трагического залома рук и апокалиптических пророчеств объясняли, что жизнь есть жизнь, в какие бы одежды она ни рядилась. Что человек способен остаться человеком, в какое бы подполье его судьба ни занесла. Что "маленький человек" — это звучит гордо, в конце концов.