Комментарий автора: когда-то давно я создал этот текст. Думаю, что нужно читать его и заодно слушать музыку позднего Дельфина - тогда настроение мое вам передастся по полной программе. Для большего удобства восприятия прилагаю по первой строчке нужной песни в нужном месте.
16.06.2003
"Радиоволна" (заодно и песня, и название рассказа)
Мой город тонет в печали, я погиб час назад...
"Окно"
Она живёт в ноябре с выходящим на север окном...

Если ты захочешь научить ползающую тварь (например, ящерицу) летать, и привяжешь ей на спину крылья, и подбросишь в воздух, ты ничего этим не добьёшься, кроме смерти этой ящерицы. Но если же ты захочешь научить летающую тварь (например, горного орла) ползать и пресмыкаться, и отрежешь ему крылья, и опустишь на землю, то орел не будет жить здесь. Он сам скончается, не успев почувствовать всех прелестей жития на твердой поверхности.
Свет дальних звёзд. Что есть в этих словах? Кто-то тут же представляет себе планету, дальние дали, неизведанные поверхности и то, что не видел ещё никто. Иные не могут представить себе ровным счетом ничего, поскольку не знают никакого света. Они просто живут во тьме, пресмыкаются и ползают по земле. Такова их жизнь. Они ни разу не смотрели на небо, ибо не умеют поднимать голову. Так ли это важно, в конце концов, когда им и здесь неплохо? Противоборства между этими двумя сторонами нет – они всего-то лишь не замечают друг друга. У тварей ползающих атрофировалась шея, и они не могут поглядеть наверх, летающие же с высоты не замечают ползунов. Никому от этого ни хорошо, ни плохо, и, видно, такова жизнь.
Закон толпы – ты будешь таким, как все, ибо этого хочет вселенский разум. Но всегда найдется кто-то, кто презрит его. Он может вообще не знать о существовании какого-то разума свыше, он просто не поддаётся гипнозу. Когда стадо несётся ко всем чертям, он отходит в сторону. Не пытается никого остановить – в данной ситуации остановка может повлечь за собой совсем не хорошие последствия. Отходит, спасает свою шкуру, но в стаде спасать некого. Все они, конечно, бедные, слабые люди, поскольку чересчур подвержены вмешательствам свыше. Но спасать утопающего, не умея плавать – бессмысленная затея. А он отходит, чтобы остаться. Остаться с новым стадом, которое прибредет к нему. Он живет голодно, но стадо всё равно придет. Что несёт стада? Их несет какая-то сила, что гонит их от мягкого и сочного корма. Инстинкт бродяжничества, видимо, заложен во вселенском разуме. И целыми стадами переходят из одного места в другое, надеясь, что там лучше живётся. Живётся там, впрочем, не лучше, но в одном месте, куда придет толпа, будет жить он. Он вновь постарается прибиться к новому стаду, постарается – в поиске какого-то своего, особенного счастья. Но где оно? Он не знает. Ему видится что-то особенное в философии стада. Скорее всего, вновь пришедшее стадо на короткое время примет его, оно покажется ему вполне жизнестойким племенем. Желая искреннего добра, он расскажет новому стаду, что там, за горизонтом, обрыв и преисподняя. У стад нет чувства ненависти, злобы, впрочем, как и приязни и любви. Каждый, взятый в отдельности член его может жить, верить и чувствовать. Но как жить? Безо всякого зла какой-нибудь главный, предводитель толпы скажет: «А вдруг врёт? Проверим!». Недоверие – вот что движет ими. И они поскакали к обрыву, как раз туда, куда и указал им он. По пути нечаянно затоптав своего невольного советчика, они гибнут сами.

"Тебя"
Я без тебя умру, просто закрою глаза, и только мне одному достанутся небеса...

"Любовь"
Это больше, чем моё сердце, это страшнее прышка с крыши...

Но только стоит оказаться этому одному там, куда никогда не забредают стада и где так же живут одинокие люди, неподвластные гипнозу вселенского разума, как на него смотрят другими глазами. Никто не знает, почему, но опять же такова человеческая сущность. Мы можем иметь что-либо у себя и просто не замечать этого, но, увидев это у другого, мы сильно разозлимся. Как это так – у него есть, а у меня нет? Это несправедливо – думаем мы. Мы пытаемся забрать то, что нам, кажется, так нужно, но, забрав, ничего не находим. Две подобные вещи уничтожают друг друга. Получается – ни себе, ни кому-либо ещё.
Он ничего ни у кого не забирает. Он не одинок в себе, он просто один. Один оставшийся здесь. Хоть на самом деле подобных ему – множество. Не так, конечно, как составляющих одного стада, но для полноценной жизни достаточно. Да, их достаточно. Будет этот один растоптан бегущей толпой – на следующий день в том же самом месте окажется еще один. Он точно так же будет изнывать от тоски, но никуда не пойдет, ожидая нового приблудного стада. До тех пор, пока одно из них не окажется смертельным.
Но такие, как он, встречаются и в местах, где не ходят стада. Их возносят там. Возносят за независимость, за гордость, в какой-то мере – за тоску, но это – никак не уважение и не подобные ему чувства.

(не помню, как называется песня)
Она не пишет стихов, она не любит вино,
Она считает, что мы знакомы очень давно,
Она заваривает чай, когда чайник остыл,
Она делает всё, чтоб я её не забыл,
Она мечтает о лете, когда его нет,
На каждый вопрос у неё есть ответ,
Она считает, что ей не вредно курить,
И что-то до сих пор мне не может простить,
Она мечтает о лете, когда его нет.
Она одна, она одна у меня,
Она одна, она одна у меня
Она не любит друзей, которых я так люблю,
Она роется в карманах, когда я уже сплю,
Она любит мечтать и говорить об этом вслух,
Она делает слонов из очень маленьких мух,
С ней нельзя говорить и не смотреть ей в глаза,
Это серое море холодного льда.
Ей приходится часто быть дома одной,
Но она до сих пор почему-то со мной. (Dolphin)

Ничего нет хуже холодной войны. Это – то, от чего нет спасения. У таких, как он, нет врагов рядом, потому что стадо не испытывает зла. Изначально такие, как он, у таких продолжения не бывает. Но, общаясь в совершенно чуждой ему толпе, иногда он замечает глаза, не скованные вселенским разумом, не связанные гипнозом. Пока он не знает, кому они принадлежат, но когда-нибудь обязательно узнает об этом. Ночами, когда все спят, он проливает свои скупые слёзы. Ему жалко, чисто по-человечески жалко человека. Он увидел его там, в бездушном, бесчувственном стаде, но кому же вытащить его оттуда? И нужно ли это ему? Думает он, что нет, не нужно. Существует и другой вид зависимости от внешних факторов. Первый – невозможность сбежать под гипнотическим взглядом неизвестно кого. И второй, намного опаснее, поскольку тот, кто им страдает, сам понимает это. Но страх и усталость берут своё.
И вот, когда встречаются два этих взгляда – глаза вечно дикого, не подчиняемого и глаза глубокие, но боящиеся – тогда начинается самый страшный период. Если повезёт, конечно. Тот, второй человек, он сам бы рад уйти куда-нибудь, но боится. Постоянная оглядка на окружающих, помноженная на личный страх, желание выделиться и опять же постоянная оглядка. Всё это, состыкованное с поиском доверия и понимания, даёт неожиданные и непонятные результаты. И – не переговариваясь ни словом – эти двое объявляют друг другу холодную беспощадную войну. В первый период жизни нет ни у того, ни у другого.

The End.