[237x157]
Так назывался спектакль, на который мы ходили в Театр-школу современной пьесы дружным коллективом в составе Гудзонов залив, Плачущие камни, Фата невесты, Катарина7 и Walland. Спектакль настолько всех впечатлил, что с последним пользователем мы успели поругаться. Надеюсь, в скором времени помиримся)
О спектакле.
Очень даже. Просто и глубоко.
Правда, мне показалось, что сам материал немножко старомоден. Такое монструозно-инфернальное восприятие Сталина было характерно скорее для начала 90-х. Сейчас больше научных и творческих работ, раскрывающих сложный, многоЯйный, неоднозначный мир Сталина. (см. хотя бы роман В. Шамшурина "Сталинский сокол")
Что самое поразительное, спектакль смешной. По жанру это что-то вроде трагикомического фарса. И страшно, и смешно. И оттого, что смешно, еще более страшно.
В спектакле две ключевые метафоры:
Вечерний звон - с одной стороны, образ Апокалипсиса, а с другой, всего запрещенного, "вредного", глубокомысленного и, как ни странно, нравящегося даже тем, кто это запрещает. Звон звучит постоянно, фоном. Это и символ смерти - "если звонят, значит, по ком-то?" И символ России вообще, неконтролируемой, непонятной и неподвластной.
Кто звонит? - А никто. Сильный ветер раскачивает колокол и он сам по себе звонит.
Почему не сняли? - В деревне одни бабы. Им не под силу снять колокол.
А еще колокольный звон символ безумной русской тоски. Теперь в этом храме, под колоколом, клуб. И там устраивают танцы. Но кто же там танцует, если остались одни бабы? - А сами с собой и танцуют. Что им остается...
Вторая метафора - двойничество. Сталина два. Первый - Юрский в кителе, но без грима и без характерного акцента. Второй - в другом акте, тот же Юрский в гриме и с акцентом. Что-то второй Сталин знает о первом, а чему-то удивляется.
Первый при своем появлении кричит, почему в комнате нет гвоздя, на который можно повесить шинель. Второй раздражается, увидев шинель на гвозде. Почему не в гардеробной? И кто вообще вбил в стену этот гвоздь?
Продолжение идеи двойничества в образе расчленения.
Сталин говорит, что раньше правители в России из принципа "разделяй и властвуй" использовали только вторую половину. Но первая гораздо важнее. Разделяй, или, как говорит Сталин, "расчленяй" (слово-то какое маниакальное) - и власть придет сама собой.
Сам Сталин расчленен на две части, на двух разных Сталиных. Люди зависят от этой игры (или чего-то более страшного, болезненного, неконтролируемого? - наверное, и того, и другого). Им приходится подстраиваться под Сталина, угадывать, а какой он сейчас.
Весь мир расчленен. Всё одновременно и ложь, и истина, и грех, и подвиг, и божественное, и инфернальное.
Как тот гвоздь. Он и должен быть, и не должен. Вбить его (равно как и не вбить) - и угодить, и навлечь на себя гнев.
Спеть "любимую" Сталиным песню о самом себе - и дать повод к присуждению Сталинской премии, и дать повод к сигналу об уничтожении. А какой ловкий сигнал.
Где живет певица? - В общежитии Большого. - На каком этаже? - На пятом. - Ах, как плохо. - В чем дело? - Опасно. - Так вообще-то очень много всего случается неприятного. - Ну, так я и говорю: надо помочь.
Всё разделено, расчленено надвое. Даже начало и финал почти как отражение друг друга.
И ведь точно всё это. И про раздвоенное сознание, и про двойную мораль, и про двойную жизнь. Всё это было.
Само пространство многозначно, оно как игра, как шкатулка с секретом. Много-много одинаковых панелей. Одни из них выполняют роль дверей и окон, а другие глухие, закрытые. Что обман, а что есть на самом деле? Какая дверь настоящая, которую сможешь открыть? И какая из них откроется в следующий раз?..