Следующая картина показалась герцогу еще более ужасной. Она изображала
в естественную величину мужской труп, пришедший в совершенное разложение. Из
глазных впадин выползали черви; насекомое, похожее не черного, усеянного
желто-красными крапинами жука, пожирало нос и рот. На разорванном животе
сидели два изумительно написанных коршуна. Один из них погрузил глубоко в
живот голову и шею, другой пожирал вытащенные наружу внутренности. В ногах
виднелось несколько крыс, которые жадно глодали сгнившие пальцы.
Герцог отвернулся, бледный, как мертвец. Он почувствовал, что его сию
минуту стошнит. Но старик потянул его за рукав:
- Нет, нет, вглядитесь в картину хорошенько. Она самая лучшая из всех
моих картин, вполне достойная вашего великого предка, Людовика XIV. Вы его
не узнаете? Это был он, который сказал наглое слово: "Государство - это я".
Ну вот вы и видите, какое это было государство в действительности: сгнившее,
сожранное, разложившееся.
Герцог опустился в кресло, повернувшись к картине спиной. Он налил
полную рюмку и выпил.
- Разрешите, господин Дролинг! Ваше искусство действует даже и на
крепкие нервы.
Художник подошел к нему и протянул ему рюмку:
- Будьте добры, налейте и мне! Благодарю вас! Чокнемся, господин
Орлеанский, за то, что я наконец избавился от проклятия!