Беда упала нам прямо в протянутые руки.
Мой прощальный утренник в детском саду был в самом начале мая 1994 года. Сохранилась запись, на которой я вместе с одногруппниками читаю стихи, пою, танцую, иногда дурачусь, куда без этого. Мощное весеннее солнце бьет через окна небольшого актового зала типового садика, а поскольку любительские видеокамеры тогда сильно уступали по качеству съемки даже самым дешевым сегодняшним смартфонам контраст белых солнечных прогалин и темных силуэтов на полу на записи утренника ослепителен. К моменту утренника страшный геноцид в Руанде был в самом разгаре. Никто никогда не узнает сколько точно представителей народности Тутси погибло с 6-го апреля, дня - когда я праздновал свой седьмой день рождения - до середины июля, когда убийства наконец окончательно прекратились. Пока в одном уголке планеты пели про торжество просвещения, разумное, доброе и вечное, в другом рубили в капусту младенцев, женщин и стариков. Несмотря на все заклинания, которые слышал мир после Холокоста, скупые слезы над вышедшим тогда же "Списком Шиндлера", заверения в том, что с падением Берлинской стены наступило либерально-демократическое благоденствие и "конец истории", человечество не только умыло руки и допустило повторение геноцида причем в самой примитивной и тупой форме, но и сделало всё, чтобы как можно скорее забыть произошедшее, списав всё на африканскую дикость. Кому какое дело что там творится в медвежьем углу планеты! Только те, кто непосредственно соприкоснулся с руандским геноцидом даже в статусе свидетелей уже не могли его забыть. Вот и Жан Атцфельд, журналист-международник, спустя несколько лет после событий вернулся в Руанду и поговорил с выжившими в тех жутких событиях. По следам тех разговоров и написал он книгу "В наготе жизни" - каждая встреча в отдельной главе. Самое примечательное это не то что именно о пережитом в те страшные дни Атцфельду рассказали, а то как люди прошедшие через ад пересобрали себя заново - это раз - и нашли силы и слова облечь пережитое в слова - это два. А ведь это вовсе не легко! Вспомним напоминание философа Витгенштейна о том, что есть вещи, о которых можно говорить лишь молчанием и, конечно, предупреждение Клода Ланцманна, что в проговаривании всегда есть рационализация - язык упорядочивает пережитое, а в понимании всегда есть прощение. Поэтому режиссер документального фильма "Шоа" говорил об "отвратительном понимании". Рассказывать, как твою семью - мать, отца, детей - вчерашние соседи и одноклассники вооруженные мачете в одночасье порубили на куски, а сам ты прятался в болоте в надежде ночь простоять и день продержаться настолько тяжело, что в монологах жертв буквально ощущается невероятное усилие воли, чтобы преодолеть чудовищную гравитацию молчания.
Почему такое странное название - "В наготе жизни"? Это цитирование слов одной из выживших, которая так объясняла свое красноречие: "Слова льются сами собой у тех, кто вернулся, пройдя путь в наготе жизни". Также в одном из рассказов упоминается привычка убийц раздевать своих жертв или заставлять их раздеваться. Одежду можно было потом с выгодой сбыть, заодно унизив несчастных перед лицом смерти. Один из выживших вспоминал каким невыносимым зрелищем было потом находить голые искромсанные тела от мала до велика, каким внеземным видением казалась эта босхианская картина. А может название навеяно понятиям "голой жизни", которое ввел в обиход итальянский философ, наш современник, Джорджо Агамбен. Чистое, биологическое существование. Вот и в болотах Руанды между человеком и смертью не было ничего, что могло бы защитить, помочь, уберечь. Только борьба за выживание. Ради жизни. Один из выживших вспоминал:
"Человек скрывает таинственные причины своего желания выжить. Чем больше нас умирало, чем больше мы были готовы к смерти, тем быстрее мы бежали, чтобы урвать у жизни хоть минутку. Даже те, кому отсекли ноги или руки просили попить, чтобы прожить хотя бы еще часик".
Чем исписать сотни страниц статистическими выкладками Ацфельд предоставил слово самим людям, пережившим геноцид, сведя собственные описания до контекста. Из этих описаний вырисовывается быт и существование коммуны Ньямата до резни. Если и существуют на свете два действительно братских народа, то это хуту и тутси. Для стороннего внешне неотличимы один от другого, одна религия, одна земля. Разве что в хозяйственном отношении они различны - тутси имели крупный рогатый скот. В этом, а еще в том, что когда-то королями Руанды были именно тутси, ученые впоследствии увидят сумрачные причины убийств. Сам Атцфельд лишь проливает свет на канву, не предлагая однозначного объяснения. Скорее наоборот - в словах его собеседников та самая неразгаданная, неприкасаемая тайна зверя в человеке, которую блюсти призывал Ланцманн. Предоставив слово жертвам Атцфельд в свою очередь еще и прорвал блокаду молчания, воздвигнутую с двух сторон - палачами и сторонними наблюдателями, т.н. нейтральными с одной, и жертвами с другой:
"Руандиец, не участвовавший в геноциде, верит всему, что говорят выжившие, но считает, что те при этом несколько преувеличивают. Он верит всему, что рассказывают выжившие, а затем начинает забывать. Он согласен с теорией геноцида, но сомневается в деталях. Тот, кто не пережил геноцид, хочет, чтобы жизнь продолжалась как прежде; он хочет двигаться вперед, в будущее, без лишних остановок. Он советует проезжающему мимо иностранцу: «Хорошо слушать выживших, но нужно слушать и других, чтобы по-настоящему понять ситуацию». Тутси, не участвовавший в геноциде, переживший его в Бужумбуре, Кампале или Брюсселе, не понимает этих памятных мероприятий, этих траурных церемоний, этих мемориалов. Он устал постоянно их отмечать; он не хочет, чтобы его совесть безжалостно травмировала его. Он не хочет видеть жизнь в негативном свете, и это понятно. Он советует выжившему: «Друг мой, перестань зацикливаться на этом, постарайся забыть, подумай о себе сейчас». Некоторые могут даже сказать: «Сделай это хотя бы ради тех, кто погиб», или дать подобные советы, чтобы помочь ему забыть. Но выживший не хочет забывать."
Сохранение памяти, работа памяти важный элемент сопротивления, ведь изуверы, кромсая людей, хотели убить и память об их земной жизни для чего остервенело сжигали фотоальбомы в домах своих жертв. Мне кажется, не пересказывая отдельных историй рассказанных в книге, можно подчеркнуть главную их особенность - невероятную тяжесть облекать кромешный ужас в слова. Возможно, потому что язык изначально творение логоса. Сжаться комком в болотном логове в ожидании убийц с мачете под стоны изрубленных неподалеку родственников - как связать выжившим тот хаос в гирлянду смыслов?
«То, что произошло в Ньямате, в церквях, на болотах и в горах, было сверхъестественными деяниями, совершенными абсолютно обычными людьми».
Несколько лет спустя Атцфельд решает написать продолжение "В наготе жизни", на этот раз дав слово убийцам, отбывавшим срок в местной тюрьме. По сути это был эксперимент. Что расскажут, что могут рассказать эти люди, кроме слезливых историй в духе "невиноватая я, он сам пришел"? В целом, по интервью Гитты Серени с комендантом Треблинки Штенглем, по разговорам Рити Пана с товарищем Дутем (об этих книгах см. выше) мы плавали, знаем всю аргументацию наперед. Я, мол, выполнял приказы, старался как мог обегчить участь жертв, всё это было давно и неправда, в Америке линчуют негров, да и вообще , время было такое, суровое. Не вам судить! Однако Арцфельду на удивление удалось разговорить осужденных за геноцид, а именно собрав их вместе, а не беседуя с каждым по отдельности. Почти все с кем он решил говорить росли вместе, приятельствовали, а когда начались убийства в большей или меньшей степени оказались подхвачены потоком и побежали по горам и долам с мачете наперевес в поисках вчерашних однокашников и собутыльников тутси.
Пожалуй, именно вторую книгу читать тяжелее всего. Чтение первой наполняет сердце сочувствием. Читатель сопереживает жертвам, ужасается зверствам, отдает должное тем, кто пересобрал свою жизнь с нуля и решился на откровенный разговор о пережитом. А в чтение второй не входишь иначе как в страшный соблазнительный кошмар, борясь с тем самым отвратительным пониманием, ибо соучастники убийств рассуждают, взвешивают, размышляют вслух и - черт возьми - порой с ними невозможно не согласиться! И надо всем реет вопрос - а как бы ты повёл себя такой ситуации? Уже по книге Браунинга (см. первый пост в этом канале) мы знаем, что цена за неучастие в геноциде не нулевая и растет по мере раздухорения убийц. Геноцид это не бандитская вольница. Это машина, которая не любит когда ей вставляют палки в колеса или просто отлынивают. На геноцид хуту ходили как на работу; как на сборку урожая. Отсюда и название, которое я бы перевел как "Очередная жатва". Ведь мачете изначально использовался для прорубания дороги в чаще, для полевых работ. Ацфельд повествует и о тех одиночках, которые ценой своей жизни отстояли свою человечность, не стали убивать, скрывали соседей-тутси или даже открыто выступили против бесчинств. Судьба их была незавидна.
В целом, вторая книга ставит главный вопрос - что после-то? Вот есть человек, который похвалялся тем, что изрубил в капусту за один день 30 человек, и стар и млад. С ним что делать? Есть на свете адекватное наказание для такого? Не наказан ли он уже на веки вечныя самим тем фактом, что послужил в дьявольском спектакле? А есть ли ему прощение? Ведь без прощения нет будущего... Насколько можно верить его исповеди, не списывая её целиком на желание скостить себе хоть пару лет срока.
И, конечно, Арцфельд не уходит от более глобального вопроса причинах геноцида и геноцидов. Поочередно он разбирает все аргументы - экономические, этнические, психологические, но самые ценные для нас сегодня слова звучат под занавес: