У всех в этом искореженном до степени утилизации мире есть какая-нибудь, да мечта. О новой помаде, о престижной работе, о дешевых проститутках, о яичнице в постель или о двух квадратных метрах, куда ее вообще можно было бы поставить. У всех, и у меня.

Когда я учился в шестом классе своей приснопамятной школы (дай-то бог ей сгореть синим пламенем), мои верные друзья (которые у меня даже сейчас вызывают приступы рвоты) развлекались невероятно интеллектуальной игрой с вкладышами от жвачек по рублю. Обычно их покупали у тети Нины на железнодорожной станции – она всегда была особенно приветлива к маленьким долбаебам, спускающих все родительские деньги на разную туфту, и улыбалась им своими страшными золотыми зубами. Игрой это называлось с натяжкой – все равно всегда побеждал тот, чья ладошка оказывалась более потной и приклеивала к себе гарантированно несколько заветных клочков, заставляя перевернуться. Так вот – у меня не было вкладышей. Никогда. И от этого безучастия я страдал, завидовал, и, каждый раз, возвращаясь домой, ныл и жаловался маме, что все меня считают неполноценным мудаком и ни одна девочка не зовет на дни рождения. Мама же любила повторять: - не будь, как все, и однажды, когда они поймут, что все это время рылись в отбросах, ты единственный окажешься с чистыми руками. А я не верил, но никогда не носил в себе и мысли о том, что можно залезть в кошелек и тайком вытащить оттуда пару купюр. Но я не боялся наказания, меня просто правильно воспитывали и я ничего не делал за чужой спиной. Если человек начинал меня раздражать – я подходил и первый разбивал ему физиономию, если я считал, что одноклассница сегодня особенно прелестна – я говорил ей об этом, за что, впрочем, получал пощечину уже сам. Я не был популярен, как вы уже поняли. Я был не белой вороной, а какой-то маленькой, но наглой хуйней, с уже тогда начинавшими зашкаливать амбициями.

Мне не давали карманных денег, небезосновательно считая это не нужным. И уже в четырнадцать лет я устроился на первую работу. Я раздавал листовки с рекламой какого-то мелкого магазина с шубами и дубленками, и всей душой презирал тех сук, которые брали их не с любопытством, а целью что-то купить. Я всегда любил животных гораздо больше, чем двуногих одноклеточных, и был готов порвать глотку любому, виновному в их гибели, пусть даже косвенно – порождая спрос на предложение.

Через несколько месяцев завидовали уже мне. Так как теперь уже я задавал основной тон в классе и прививал новые вкусы. Мне не приходилось экономить – я шел и брал то, что мне хотелось. У меня у первого появились дорогие джинсы, дорогие кроссовки. Других детей так не баловали, а я продолжал спокойно сидеть на шее, пользоваться тем, что меня кормят – поят, и спускать свою зарплату целиком и полностью на себя.

В восемнадцать я съехал на съемную квартиру. Меня всегда манила свобода, возможность делать то, что я хочу и не интересоваться, устраивает ли это остальных. Родителей не стало несколько лет назад, но старшие сестры никогда бы не оставили меня в покое. А мне хотелось валяться в ванной с пакетом жареной картошки и листать Penthouse. Мне хотелось не убираться до поры, когда все покроется толстым слоем пыли и на ней можно будет написать Хуй, зная, что никто не придет и не укорит меня в том, каким безнравственным дебилом я вырос. Мне хотелось, и я получал.

Становясь взрослее, и мечты мои становились под стать. Меня манили мотоциклы. Но не медлительные, сияющие хромом вшивые черепахи, а пластиковые Хонды и Кавасаки, разрезающие ночные проспекты скоростями за 200 км / ч и заставляющие пешеходов и остальных водителей причитать в след: - конченный отморозок, себя убьет и с собой скольких утянет! А я не слышал, но жопой чувствовал это, и мне, блять, оное доставляло еще больше удовольствия.

Я любил жизнь в ее многообразии, опасном и на грани. Я сорил деньгами, гробил здоровье алкоголем и кокаином, и все чаще понимал – пора завязывать. Я мечтал быть успешным и иметь все, но по сути все имело меня, жестоко и извращенно. Я был сильнее, чем многие, но не справлялся сам с собой, с жаждой урвать каждый кусок, неважно, кому предназначавшийся. Я захлебывался, всплывал, вешал камень на шею и продолжал тонуть. Я просто барахтался и наблюдал единственный след, который остается после меня – немногочисленные пузыри с воздухом из уже практически опустошенных легких.

Но потом… Веревка порвалась и у меня не было запасной. Я выбрался на берег ошалевший и принялся жадно хватать губами недостающий организму кислород, смешанный с вонью прилегающей к водохранилищу свалки и нотками меню далекой забегаловки.

Мне было сложнее, чем создававшему мир с нуля, а малевать свою бездарную картину я дальше не мог и вовсе. Мне надо было решить, что делать дальше.

Я встал с колен и принялся мечтать.