ТАПОЧКИ
( история под водочку, ой да с огурчиком!)
Налили? Ну, тогда, поехали.ё


Случилось это господа, много лет назад. В молодости я был, без всякого преувеличения, чертовски красив в фас и когда тверезв. Меня, честно сказать, называли – Адонис когда в фас! И Апполон - когда тверезв. За глаза, конечно. Осознавая свою красоту, я и образ жизни вел соответствующий. За мной прочно закрепилась слава бабника, сутенера, альфонса, жигало, прыгало, приживала, дуэлянта, симулянта и бретера.

Волочился в одно время, господа, за студенткой Наташенькой, с факультета романо-германской филологии. Она дня три сопротивлялась моим чарам, и вот однажды все же подняла белый флаг над своей рыжей крепостью. На утро она неожиданно расплакалась и сказала, что мы видимся, по всей видимости, в последний раз. «Отчего же? Вовсе нет!» - попытался успокоить ее я. Да у меня и в мыслях не было оставлять эту крошку. (У нее была отдельная квартира, что было лишь одним из ее многочисленных достоинств).

«Вот если бы твои тапочки стояли бы в прихожей, значит ты действительно собрался здесь остаться надолго» – сказала она. Такая она оказалась у меня суеверная. Верила в эту дурацкую примету. Ну я и пошел за тапочками. Купил я тапочки подешевле, чтобы, значит, не жалко было оставить, если что, и в приподнятом настроении пошел обратно. Но у нас, у русских ( А я – русский, в чем вы окончательно убедитесь, узнав, что произошло дальше!) знаете, как все бывает. Как купишь какую-нибудь вещь, обязательно кого-нибудь встретишь. Так и я. Встречаю приятеля.

«Что это у тебя?» – спрашивает. «Тапочки!» отвечаю я гордо. Это были, кстати, мои первые тапочки, купленные самостоятельно. Но как не обмыть такое событие? Первые тапочки, это как первая любовь! Это как инициация! Это как дефлорация!!! Скажу больше - Как инагурация! Короче, нагвоздились мы с приятелем так, что чертям тошно было. Поздно ночью я потерял своего товарища.

Бережно прижимая тапочки к груди, как символ чистоты исходных побуждений, я приплелся на автопилоте к своей возлюбленной. Время, заметьте, господа, два часа ночи. Звоню, предвкушая счастливые глаза своей Наташеньки. Но что это? Я слышу за дверью какой-то пепеполох! Какой-то шум, вместо радостного нежного возгласа. Чтоб я сдох! Это измена! - Мелькнула в голове. Я стал лихорадочно нажимать кнопку звонка. Приложив ухо к двери я явственно различал перепуганный женский шепот. Так вот ты какая Наташка! Эх! – воскликнул я в отчаянии. И стал громко в замочную скважину высказывать ей все что думаю о ней и о ее сестре. Я забыл к перечисленным выше своим достоинствам присовокупить еще и виртуозной владение экспрессивной лексикой. Я был Паганини матершины. Куда там Баркову, или Лимонову! Местные сапожники и биндюжники почтительно приподнимали шляпы и краснели, когда я начинал материться. Высказав ей все свои соображения по поводу ее коварства, я перешел к обработке ее полового партнера. « Эй! Приятель! – говорил я ему в скважину, взывая к мужской солидарности, Ну если бабы – сволочи, то мы мужики-то должны быть выше в смысле нравственности, твою мать совсем! Открой, я бить тебя не буду, а только переночую в коридоре, поскольку на улице осень и бродят свирепые голодные менты!» Но в ответ было только молчание ягнят. Ну я вам дам поспать! Думал мстительно я, сидя на ступеньках. Через каждые десять минут я вставал и начинал снова и снова давить кнопку звонка. Я вызывал своего соперника на поединок. Я предлагал ему выпить мировую. Я взывал к их христианскому милосердию, иллюстрируя свои призывы многочисленными примерами милосердия из Библии, Торы и Рамаяны.

Но глухи к моим мольбам оказались каменные сердца этих бездушных, с позволения сказать, людей. Когда за окнами, наконец-то забрезжил рассвет и раздался шум первых троллейбусов, я пропел на прощание своей Наташке гимн Советского союза и довольный собою весьма, вышел на улицу. Каково же было мое изумление и отчаяние, когда я увидел, что перепутал дома. Наташенькин дом был, оказывается, ближе к остановке. Автопилот меня подвел. Повинуясь непреодолимому чувству вины, я возвратился назад, и прокричал в замочную скважину свои глубочайшие извинения этим несомненно благородным, невинно пострадавшим людям, вынужденным провести со мною эту шумную, безумную ночь.