"Не думай об этом, не задумывайся даже. Съедешь", - говорит старший лейтенант милиции Дима стажеру Елене Костюченко. Перед этим Лена предлагает позвонить матери задержанного наркомана, сказать, что ему перед отправкой в тюрьму можно перенести белье и одежду. В ответ на предложение стажера опера смеются и объясняют, что на всех задержанных оформляется одна и та же бумага: "В связи с отсутствием родственников в Москве обеспечить задержанного сменой белья и одеждой по сезону не представляется возможным".

Собственно, фраза "не задумывайся даже — съедешь" могла бы служить исчерпывающим эпиграфом к книге Костюченко, - и вовсе не потому, что читатель не задумывается о вещах, которым посвящена эта книга. Имеется в виду, конечно, не риторический "читатель" и даже, может быть, не всякий читатель "Новой газеты", для которой Костюченко обычно проводит журналистские расследования, вошедшие в этот сборник, - имеется в виду читатель, взявший "Условно ненужных" в руки неслучайно. Как раз этот-то читатель вполне задумавается и о том, что больных с воспалением легких и отеком мозга в терминальной стадии выписывают умирать домой, и о том, что при арестах вместе с милицией приезжают "постоянные понятые", - те, кто попался на каких-то мелочах и теперь обязан служить ментам, и про то, что в четырехстах километрах от Петербурга есть семьи, выживающие только благодаря огородам и браконьерству. Тяжесть чтения текстов Костюченко — в том, что она предлагает такому читателю не откровения, а иллюстрации; в том, что персонажи ее расследований наполняют читательские догадки, страхи и подозрения живой кровью. Некоторым образом, эти тексты лишают силы те копинг-стратегии, которые всё-таки позволяют "думающему" и "трезво смотрящему на вещи" читателю психологически выживать в современной России: например, стратегию остранения (одно дело — теоретически понимать, что человека можно сунуть головой в Вечный огонь, другое — узнавать подробности, имена и обстоятельства) и стратегию, которую хочется назвать "черным оптимизмом" ("я знаю, что все очень плохо, но не может же все быть так плохо". Да, все так плохо. Вот имена, обстоятельства, подробности.



Когда у сборника и двух его основных глав еще не было окончательных названий, издатель книги Петр Аксенов писал, что тексты "что разбиты тексты по следующему принципу: в первой части рассказывается про людей, которые, условно, не могут или не хотят вырваться из замкнутого круга; во второй - про тех, кто, так или иначе пытается это сделать". Если оставить в стороне вопрос разделения книги на главы, то разговор о том, почему того или иного персонажа этой книги можно было бы отнести к одной из названных категорий, мог бы, кажется, стать для понимания текстов Костюченко очень важным. В очерке об убийстве молодого рабочего Алексея Денисова (в городе Кольчугино Владимирской области) она пишет: "четверо отморозков сожгли <его> заживо на Вечном огне. Казнили за то, что он сделал им замечание — нельзя пить пиво на мемориале. Это сообщение будто ударило под дых. Я еще только ехала в Кольчугино, а мир уже стал черно-белым. Есть герой, и есть ублюдки… На месте все оказалось еще хуже. В самой фабуле появились другие детали, но не они решающие. Сама жизнь вокруг оказалась иной. Я не делаю никаких выводов, передаю только то, что видела и что слышала". Собственно, другие детали в фабуле и де факто как раз оказываются решающими, - может быть, не для дела Кольчугина, но для того, как воспринимать (при желании) тексты Костюченко: в описываемом ею мире ни один человек не может (или не хочет) вырваться из замкнутого круга и все так или иначе пытаются это сделать. Эти попытки могут быть слабыми и безвольными, как подрагивания век у коматозника, а обстоятельства — невыносимыми и всесокрушительными, как паралич (и, кстати, "нежелание" вырываться из обстоятельств тоже вполне может быть продуктом обстоятельств и, в свою очередь, обстоятельством). Кем, например, считать детей из ХЗБ, "ховринской заброшенной больницы", сквота, о котором идет речь в соответствующем очерке первой главы, если они де-факто, при всем ужасе своего состояния, уходят из невыносимых семей в невыносимую же, но все-таик свободу сквота? Кеми считать вырвавшихся из родной нищеты в еще большую нищету дворников-мигрантов из очерка "Спасибо, что понаехали" (вторая глава), годами остающихся в каком-то тринадцатом круге московского муниципального ада? Кем считать Сергея Рудакова (снова первая глава), - человека с инвалидностью, жившего в городе Карачарово, боровшегося за то, чтобы ему выплачивали законную пенсию и в конце концов застрелившего из винтовки нескольких сотрудников нижнетагильского Фонда социального страхования, а затем себя? Собственно, как бы ни заявлялся принцип разделения сборника на главы, одно из огромных достоинств того, что делает Костюченко, - полное отсутствие логики, подразумевающей, что описываемых ситуациях есть однозначные жертвы и однозначные угнетатели. Именно такая бинарная логика оказывается, по естественным причинам, не только крайне популярным приемом в общественной дискуссии обо всяком остром историческом моменте, но и крайне популярным оптическим инструментом для каждого идеологического лагеря. Опасность такой оптики, кажется, именно в том, что она делает возможными только два подхода к окружающей реальности. Один - полное, граничащее с диссоциацией, отстранение ("<Полицейский> Саша — фанат "Властелина колец". Любит рассуждать об обязательной победе добра над злом. Что, впрочем, не мешает ему спокойно смотреть, как избивают "пленных". "Пленными", кстати, здесь зовут всех задержанных"). Второй - тотальная борьба на уничтожение (социальное, политическое или физическое) всякого оппонента. Сами герои Костюченко очень часто оперируют именно этой логикой, - логикой "жертв и тиранов", - при этом говоря о себе, в зависимости от обстоятельств, как о представителях то одной, то другой категории. Это — страшное положение вещей, идеальная среда для тотального насилия, в котором самозащита и нападение становятся неразделимыми и взаимозаменяемыми.

В отдельности каждый социальный очерк Костюченко может не давать давать ответа на вопрос, каким образом складывается и поддерживается это положение вещей, одинаковое (по некоторым параметрам) на огромной территории очень неоднородного государства. Но в корпусе эти тексты предлагают если не ответ, то некоторую рабочую гипотезу. Очень простой шаг к этой гипотезе делает старший следователь из Нижнего Тагила Елена Конарева , котораыя ведет дело Рудакова: "Есть непонимание с мотивами… Да, чувствовал себя обиженным, ненужным. Но в этой стране мы все ненужные…" В этой фразе — и одновременно понимание своих отношений с государством — и изумление тем, что кто-то их, эти отношения, очевидно, не понимает, видит другими, ждет иного. Между тем Костюченко описывает мир, в котором к государству хочется применить, по аналогии с привычным термином 'failed state', “провалившееся государство”, термин 'bailed state' – 'свалившее государство', государство, оставившее своих обитателей на произвол судьбы, разрушившее как минимум два важнейших государственных принципа, - институциональность и законность, - и, таким образом, вернувшее граждан в состояние как минимум пре-модерна, жесточайшей общинности, где в крошечном мире, - будь то мир деревни Бухалово или полицейского отделения, - все держится на строжайше выверенном, невыносимо напряженном балансе индивидуального выживания и взаимной поддержки. В Бухалово после постройки "Сапсана" не могут попадать "скорые" (цикл очерков "На обочине Сапсана"): "Если в деревне случается больной, его грузят на "говняную тележку" — тачку для навоза — и везут на станцию. Там сажают в первую проходящую электричку и по громкой связи просят машиниста вызвать к ближайшей крупной станции "скорую". Нет тех, кто будет толкать по снегу твою говняную тележку — ты погиб. Кроме того, обратная сторона общинности — непременная кара за нарушение круговой поруки. милиционер Дима (очерк "От рассвета до рассвета") увидел во время полковничьего обхода тонущую в ноябрьской ледяной реке девушку": "Я опомниться не успел — а уже бегу под мост и на ходу одежду с себя сдираю. Этот мудак орет вслед что-то. А я с разбегу — в воду. <...> Нырял, глаза холод обжигает, почти ничего не видно. Нашел ее все-таки. Она уже не дышала. Выволок за волосы. <...> Говорят, что выжила, но я не знаю — она ко мне не зашла ни разу в палату, стеснялась, наверное. А мне объявили строгач — за то, что кобуру на землю бросил и не слушался приказов старшего по званию. Премию сняли”. Это мир, в котором законы, государственные и этические, не только "не существуют", - они элементарно неприменимы, поскольку не соотносятся с реальностью, и люди, в свою очередь, отказываются от государства с его условной законностью и его вообращаемой структурностью как от ненадобностью, - то есть, в свою очередь, they bail on the state, "сваливают" из рамок социального договора. Для общинного мышления "быть порядочным" означает "жить по порядкам" (пресловутое "по понятиям"), а не по существующим на некотором недосягаемом уровне государственным законам.
Гаишник Юра ("Гаишник пьет только по выходным") рассказыает, как ходил к священнику, жаловался на тяжелую низкооплачиваемую работу и спрашивал, грех ли брать с людей деньги. Батюшка поинтересовался, сами ли люди предлагают деньги — или Юра их заставляет. "Я говорю: "Когда как". А он: "Вот если первый случай, тогда не грех, а если второй — тогда грех". Это, собственно, и есть порядочная жизнь, жизнь "по порядкам", и все ее участники — от гаишника до батюшки и, судя по продолжению очерка, до водителя автомашины, - понимают, что в bailed state возможна только такая жизнь. Терзания и сомнения, как у гаишника Юры, связаны с абстрактным знанием о существовании идущего в разрез с "порядками" закона, - но другой участник той же общинной жизни освобождает его от этих сомнений, поскольку и сам живет в bailed state.

Тем временем полнота возникающей от прочтения сборника картинки, - та самая полнота, которая позволяет читателю воспринимать происходящее с героями очерков не как агитку, но как масштабное документальное кино о нынешних отношениях государства и общества, - достигается именно засчет способности Костюченко постоянно менять точку обзора и ракурс съемки. Первое впечатление от книги подразумевает, что Костюченко чаще всего намеренно занимает самую непрестижную позицию в описываемой иерархии. Особенно сильным это впечатление оказывается, когда Костюченко работает в качестве секретного агента (скажем, дворника, или даже "младшего дворника", в очерке "Спасибо, что понаехали"). Когда же Костюченко, не скрываясь, выступает в роли репортера, она очень часто предоставляет слово деревенской сумасшедшей, орущей на проходящие поезда, тринадцатилетней беременной сквоттерше, мечтающей выкинуть, ВИЧ-инфицированной грузчице, сидящей на крокодиле. На самом же деле ситуация оказывается сложнее и ценнее для читателя: Костюченко, кажется, предоставляет слово всем, кто готов с ней говорить: от замминистров до глухого ветерана из села Днепровское (Смоленская область), измученного официальным празднованием Дня Победы. За этим подходом стоит нечно не менее ценное, чем журналистская этика: понимание, насколько для читателя в равной мере (пусть и в силу разных причин) непроницаемы и, скажем, высшие эшелоны власти, и среда дворников-мигрантов (причем первое может оказаться куда более проницаемым, чем второе).

В результате ценностью для Костюченко оказывается не так редкий комментарий высокопоставленного лица, как "правда" (что возвращает нас к разговору о жизни "по правде", но уже иным способом): скажем, очерк об убийстве в Кольчугино Костюченко заканчивает фразой "Вот и все, что я здесь увидела и услышала. Мне никто не врал. И этого достаточно". И выясняется, что человеку, способному слушать собеседников без снисхождения и без отстранения, эти собеседники вполне готовы говорить правду, каждый — своим языком. "Вы не видите того, что вижу я. Это — вырождение. Олигофрения передается по наследству, и в семьях олигофренов пять-семь детей — норма. И дети наших выпускников возвращаются к нам. В некоторых деревнях около Кольчугина живет уже пятое поколение олигофренов", - говорит директор коррекционной школы-интерната. "Хочется сделать золотую дозу, но возможности нет", - говорит наркоманка Яна. "Дети-то все очень правильно понимают! Мы сами, сами говорим одно, а делаем другое. Мы заврались", - говорит деревенский фельдшер. "Если война начнется — узнаем", - говорят жители села Бухалово о том, почему так важно, что у них в телевизоре все-таки ловятся аж два канала. "Я даже правительство Карачаево-Черкесии обслуживала! На Новый год одних чаевых вышло 5 тысяч!" - говорит проститутка Света, 41 год, работает в вагончике на трассе, семь километров от Москвы. И еще одну правду, очень неприятную для читателя, говорит, среди многих прочих правд, сама Костюченко. В очерке о "Сапсане" она вспоминает, как "Генка Матижев со станции Шлюз говорил: "Обидно даже не то, что они летят мимо, в этом дворце. А то, что в окна не смотрят. Головы не повернут"". И когда сама Лена пытается смотреть в окно, "глазам вдруг делается очень больно — наверное, от скорости". Собственно, этот сборник прижимает потенциальных пассажиров Сапсана (чьи сытые и спокойные разговоры в конце очерка внезапно так режут слух, что даже невинные попытки ребенка вслух складывать восемь и шесть внезапно напоминают про "Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душечка!") лицом к окну, держат за шиворот и заставляют смотреть. И приговаривают: "Мы знаем, что ты умненький, просвещённенький, все знаешь, все понимаешь. Ничего ты не знаешь, ничего ты не понимаешь. Смотри". Очень больно глазам — наверное, от скорости.

----------------------


Больше о книге Костюченко - тут. Цитирую НГ: "Приобрести книгу "Условно ненужны" можно в книжном магазине "Фаланстер" (Малый Гнездниковский, 12). 10% от выручки издательство передаст сообществу gaskarov.info в поддержку политзаключенных".

http://snorapp.livejournal.com/1375207.html