В колонках играет - Мельница - Двери Тамерлана

1.

- Правду ли говорят, мессир, что когда-то все люди были андрогинны, а бог

разделил людей надвое. И вот мы бродим по Вселенной, разыскивая

причитающуюся половинку?

- Абсолютно верно, - Мефистофель входил в столовую, вытирая руки

полотенцем. На нем был полосатый отцовский халат и мои носки.

- Интересно, возможно ли мне найти свою половинку. Кто он? Какой он?

Должно быть, он мне роднее, чем все сестры и братья?

- Так-с, сейчас посмотрим, - он извлек из кармана черный электронный

блокнотик, пробежал пальцами по кнопкам - Лючано Поричелло, вонючий

ланцерони, бродяга и педераст, умер в 1863 году, обожравшись пармской

ветчины. Краденой, между прочим, ветчины. Наверное, тоже мечтал найти

alter ego. Хочешь, я приготовлю на завтрак зеленый салат, а ты бы пока

сбегала в булочную?



2.



- Странное ты существо, моя девочка, - Мефистофель ковырнул вилкой ломтик

"Рокфора" - тратишься на этот плесневелый сыр, но брезгуешь брынзой.

Платишь продажным женщинам, но чураешься ласок Возлюбленной. Куришь опиум

в притонах, но чистый деревенский воздух вызывает у тебя асфиксии. Свою

жизнь ты тратишь на умирание. Странное ты существо...

- Но, быть может, в отличие от остальных, мне хотя бы умереть удастся

наоборот...

- Кого ты пытаешься обмануть? - он вкрадчиво расхохотался и потрепал меня

по щеке.

3.



Мы завтракали мороженым с орехами и шоколадом. Мы пили ситро. Мы читали

вслух. Мы смеялись. Было редкостно покойно и празднично.

- Как ты уродлива сегодня! - вдруг сказал Мефистофель, посмотрев не меня

поверх очков - Что с тобой?

Он вынул из кармашка лупу и принялся разглядывать меня самым тщательнейшим

образом:

- Ухо обожжено...

- Да, потому что она стонала.

- Левый глаз испорчен кровоподтеком...

- Да, потому что она была красива.

- Правый отсутствует вовсе...

- Да, потому что она усыпляла меня поцелуями.

- Ребра. Вероятно, поломаны. Плечи в синяках...

- Да, потому что она ласкала мое тело.

- Ты только посмотри, что стало с твоими пальцами!!..

- Да, потому что она пригласила меня внутрь.

- Ноздри порваны по краям...

- Да, потому что она истекала ароматом тюльпанов.

- Мертвенно-синие губы...

- Да, потому что к губам она так и не прикоснулась.

- Эта любовь оставит от тебя руины, старуха. А ведь я - предупреждал!

- Да. И мне придется рождать для себя иной фасад, заново белить портики и

шлифовать колонны. Что же мне делать, мессир!?

- Это все пустяки. Я раздумываю, где доставать для тебя свежее сердце,

живую печень, чистые легкие, сытую кровь?

- И душу.

- Вот как!? Ты пользуешься моим расположением, меркантильная сволочь. А

где же предыдущие четыре? - Мефистофель сунул в рот ложку мороженого и,

дурачась, вспенил его на губах.



4.



Он вытер губы салфеткой и, свернув ее корабликом, сказал:

- В основе всех ваших подвигов лежит жажда половых наслаждений.

- Ну, это Вы загнули, мессир. А как же жажда славы? Денег? Власти,

наконец?

- Твои стихи принесут тебе славу, ибо ты сможешь возбуждать множество

женщин. Твоя слава принесет тебе богатство, и ты сможешь покупать

множество женщин. Твои деньги принесут тебе власть, и ты сможешь покорять

множество женщин.

- Нет-нет, мессир. Мне нужна только одна женщина. Мне нужна моя

возлюбленная. И стихи я буду слагать только ей, и только для нее куплю

ожерелье из черного жемчуга, и только она покорится мне однажды. Дождливой

грохочущей ночью, когда все вокруг будет содрогаться нам в такт!...

- Эка ты возбудилась! - улыбнулся Мефистофель - Гарсон, пожалуйста,

холодного нарзану!!



5.



- Я хочу родить. Зачать в самой глубине и выплеснуть на свет. Вы станете

отцом моего сына, мессир?

- Вероятно, мне придется - Мефистофель перемешал овсянку, добавил масла,

надкусил бутерброд.

- Ребенок будет лучшим моим творением. Все стихи, недорощенные мысли

покажутся мне мусором. А любовь к нему затмит прошлые раны, романы и

увлечения.

- М-м, кому ты собираешься посвятить лучшее творение?

- Своей Возлюбленной, мессир. Она не может писать, она не может иметь

детей. Я посвящу сына ей.

Мефистофель рассмеялся в голос, зачерпнул кабачковой икры и с видимым

наслаждением вылизал ложку.

- Почему же Вы смеетесь, мессир? Надо мной?

- Не над тобой. Но скажи мне, что ты будешь делать с черновиком, если

шедевра не получится? И согласишься ли делить славу со мной в случае

успеха?



6.



- Мессир, скажите, Любить - это ремесло?

- Угу - ответил Мефистофель, срезая с яблока тонкую ленточку кожуры.

- ... или талант?...

- Угу - повторил он снова, и вторая зеленая завитушка упала на блюдце

рядом с первой.

- или гений?...

- Угу - произнес Мефистофель в третий раз, неуклонно полосуя серебряным

ножичком глянцевую обложку.

- ... и существует ли абсолютный гений в любви?..

- Угу - он не поднимал на меня глаз.

- ... и каков же он? что он?...

- Хм - Мефистофель рассек плоть.

- ...если он гениален, то, пожалуй, любое сердце ему удастся согреть,

зажечь, оплодотворить, влюбить в себя!.. - я хитро заулыбалась.

- Что это ты себе вообразила? Гений в том, что ему удастся согреть и

оплодотворить, не влюбляя, - он бросил мне в ладони обнаженный плод.



7.



Мефистофель ворвался этим утром ко мне в комнату пятнистый и прекрасный,

как фавн. Примостился на краешке канапе. Свил ноги гибкой петлей. Достал

из сумочки чизбургер и уставился на него.

- Твой тиран умер вчера. В Венеции. Ешь спокойно, - сказала я ему,

улыбаясь.

- Да, мой бог умер вчера. Теперь тело Вацы не нужно ни голоду, ни душе. -

Мефистофель опустился на колени и заплакал, как русалка.



8.



- Вот тебе загадка: в моей жизни было три прекрасных женщины. -

Мефистофель, вероятно, только что возвратился с ночной пирушки. Он был

откровенен и стариковски-слезлив. - Представь себе, все три умерли от язв.

Первая - от язвы желудка, вторая - от язвы на нижней губе, третья - от

сердечной язвы. Третья любила меня так сильно, что заболела. Теперь скажи

мне, кого из них тебе жаль больше? - Мефистофель крепко выжал в чай

лимонную дольку.

- Конечно же, последнюю, мессир, ведь она?..

- Все ясно. Да, она любила меня. А первая была самой страстной, самой

сумасшедшей. Она проигрывала себя на скачках. Обожала острую мексиканскую

пищу и водку. Она изменяла мне с кубинскими моряками в порту и с

французскими хористками в закоулках борделей. Иногда мы уходили в поле и

лежали, разбросав руки, блуждая глазами в созвездиях. А потом любили друг

друга так, что земля подбрасывала вверх наши бедра, пружиня. Она, конечно,

не любила меня, - он улыбнулся. - Вторая много курила, пила абсент, читала

стихи, сидя в плетеном кресле. Она была манерной особой с ломаными руками.

И ее любовники всегда смотрели свысока на меня, на мои стоптанные туфли,

бедную одежду. Она втаскивала меня в свою постель и заставляла подчиняться

ей, а потом давала мне денег. Она резала себе вены, убивалась люминалом и

ждала спасения. Мы много путешествовали: Греция, Египет, Индия. В Индии

она и подцепила эту заразу. Уже ничто не смогло ей помочь. - Мефистофель

отломил край галеты и сунул в рот. Запил чаем.

- Не думаю, чтоб она меня любила. Хотела - да, но не любила.

А вот третья... Та пела мне колыбельные и рисовала мой портрет на стене

комнаты. Говорила, что минута, проведенная в разлуке, - мертвая минута.

Она всегда плакала, провожая меня на работу, всегда оставалась дома,

дожидаясь меня, уснувшего в баре. Даже посвящала мне длинные протяжные

стихи. Она называла меня "мужем", и случилось - создала крошечное подобие

меня - ребенка. Я часто оставлял ее одну, ибо ей нужно было плакать в

одиночестве. Потом ее сердце съела язва любви, и мать с отцом приехали в

город похоронить дочь. Скажи мне теперь, кого из них тебе жаль больше?

- Ну, конечно же, третью, мессир...

- Баба!... - заметил он мне, перебивая.



9.



- Вы не поможете мне, мессир?

- Да-да. А в чем, собственно, дело? - Мефистофель нехотя оторвался от

фруктового салата и посмотрел на меня.

- Мне нужен яд, мессир. Много яда. Дайте мне в долг, пожалуйста.

- Помилуйте! Для чего тебя яд? Неужто решила-таки травиться? - он

размахивал перед моим носом вилочкой, унизанной долькой апельсина.

- Нет, мессир. Не травиться, но травить. Я хочу отомстить обидевшей меня,

мессир.

- Ха! Тогда просто полюби ее, дуреха! Любовь окажется сильнее цикуты и

разъест столь ненавистное тебе существо, - он потянулся через стол, взял

черничное варенье и сдобрил им кусок белой булки. - И пока ты можешь

любить, никогда не проси яда взаймы. Даже у меня.



10.



Стакан томатного сока с солью, чесноком и перцем. Что может быть лучше? Я

облизала губы.

- Может быть, убив, я пойму смысл мною отнятой жизни? Увижу его на носике

пули?

- Ты только что убила сок. Ни за что, ни про что. - Мефистофель схватил

пустой стакан и разбил его о подоконник

- Я размозжил голову стеклянному баловню. Где же был повод их

существования? В чесноке, перце, томатах? Не вижу! Может, он закатился под

тумбочку? - Мефистофель обшарил взглядом всю комнату.

- Помилуйте, мессир! Жизнь человека - не помидоры, и не стекло!

- Но ведь ты даже не задумалась, чем именно опалил тебе губы последний

глоток, правда!? - Мефистофель подошел к графину и втянул ноздрями пряный

багровый запах.



11.



- Теперь у тебя только один недостаток - молодость. - Мефистофель добавил

в кофе ложку сахара. Плеснул из молочника жирных сливок.

- Разве это недостаток, мессир? Ведь они влюбляются в мою молодость и

превозносят ее до небес. Они сами становятся моложе, постоянно расцветая.

- Но ни одна из них не захочет поменяться с тобой местами. Неужели ты не

замечала, что женщины ухаживают за своими морщинами? Твоя молодость нужна

им, как вуаль, за которой другим не разглядеть опыта лица. Но они никогда

не расстанутся с возрастом, вот увидишь, - он намазывал медом хрусткий

булочный ломтик.

- Значит, я так смела, мессир, что могу не прятать щек, лба и глаз!

- Просто ты еще глупа и не знаешь, что у человека нет ничего, кроме

собственной истории, чем можно было бы укрыться в гробу. Муслин твоей

юности спасает их лица от воров. - Мефистофель говорил, плотно набив рот,

истекая янтарем слюны.

- Эй! Воры! Берите мою историю, мою жизнь! Берите всю! Вы прогадали,

мессир, ха-ха! Видите, никто не стремится красть чужое прошлое.

- Неудивительно. Даже я еще не вижу на тебе лица, - он резко откинулся на

спинку стула. Зевнул. Прикрыв губы платком.



12.



- ... разве разумный взрослый человек способен убить другого, да еще таким

изощренным способом?... - Мефистофель намотал на вилку ломтик яичницы и

пихнул в рот - Так ненужно жестоки могут быть душевнобольные и дети с еще

неокрепшим мягким мозгом.

- Но тогда, кто же дети, мессир?

- Дети и есть те пресловутые "мудрые взрослые". Не потому ли так редко

встретишь убийцу-ребенка... - он густо полил сосиску горчицей.

- Но тогда, кто же взрослые мессир?

- Не понимаешь? Это старые озлобленные дети с холодцом в головах. Они без

устали плодятся, надеясь родить себе подобных, но каждый раз их ждет

неудача. Рождаются взрослые, и вместе с ними в детях расцветает злоба и

зависть. Не потому ли родители наказывают свое чадо поркой и без устали

ругают новое поколение?... - Мефистофель взял с блюдца поджаристую гренку.

- Но тогда, куда же деваются все взрослые, когда вырастают?

- Увы, они вырастают в детей. Их шрамы со временем заживают, обиды

забываются, мозги наполняются жижей, животы - детенышами. Все идет по

кругу.

- Но я не хочу становиться старым ребенком, мессир!...

- Тогда спускай штаны. Нужно подновить тебе родительские отметины! - он

невесело присвистнул и встал из-за стола.