Вот, старое-старое письмо, это про МГУ, дело происходит накануне Татьяниного дня:

... Да, собственно ничего. Ем, сплю, да и всё. Ещё занимаюсь ремонтом всякого барахла. Недавно нашёл на помойке старинный осциллограф. Сломанный. А у меня страсть к старинной измерительной аппаратуре. Такие осциллографы стояли в старых московских институтах ещё в семидесятые годы. Заснеженными зимними вечерами в единственно-светящемся высоком, с массивными тёмными рамами, окне кафедры сидел седой профессор и его бессменный чудаковатый молодой лаборант, обладатель худощавого лица и больших пытливых глаз. Профессор сидел за своими бумагами и много курил. На тяжёлом облупившемся подоконнике стоял гранёный стакан необычной формы с завареннымм в нём чаем и бурлящим кипятильником, включённым почему-то в ЛАТР.
В помещении тепло, и запах пота смешан с тонким запахом женских духов. Иногда кажется что основное тепло даёт паяльник, который, вероятно, работает здесь всегда. Лаборант стоит на пустынной в столь поздий час лестнице университета и курит, стряхивая пепел в замысловатую урну, которую все, включая его, принимают за большую пепельницу (хоть это и не пепельница вовсе). Если там порыться, можно откопать листы с расчётами, бутылки из-под коньяка, опять листы с расчётами, уже смоченными кажется слезами то-ли горя, то-ли радости. Темно. Свет уже везде погашен, глуховатый старик-сторож (по совместительству алкоголик) спит. Некоторые говорят что этот глухой старик есть профессор, и даже был некогда ректором какого-то института, но, понимая что атеросклероз берёт своё, сам оставил свою работу, пока ещё понимал что стареет. Но возможно это только
сказки. Хотя некоторые студенты так же заявляли что сторож за бутылку может помочь с заданием практически по любой дисциплине.
И вот Лаборант, бросив окурок в урну-пепельницу, заходит на кафедру, лабораторию. Конечно, курить он мог бы и в самой лаборатории, но, по негласному закону суббординации, в лаборатории может курить только профессор, равно как на лестнице может курить только лаборант и то, если уже никого в институте нет и делать теоретически можно там что угодно, хоть распивать, хоть сношаться, стены Храма Науки помнят многое, и сторож об этом знает, но не мешает, даже если у него нет сегодня на ночку бутылочки). Нос Лаборанта вдыхает аромат кафедральной плесени вперемешку с загустевшими чернилами и запахом Профессора, который, как ему кажется, был тут всегда, как и сам старый Профессор.
-Ну чтож, голубчик, в мыслях, что вы мне изложили здесь, определённо есть смысл, - говорит Профессор, отодвигая от себя лист бумаги, изписанный размашистым почерком. Надевает поношенное пальто, одной рукой уже держась за небольшую потёртую тёплую бодрую кепку, - Однако я - домой.
Пора конечно и Лаборанту. Если сей час он не уйдёт, ему просто придётся здесь ночевать, так как последняя электричка в Королёв отправится уже весьма скоро. Но перспектива проведения ночи в институте Лаборанта совершенно не пугает, скорее наоборот. Но всё же сегодня он поедет домой. Лаборант подходит к столу, раздается несколько звонких щелчков, с каждым из которых в лаборатории становится немного тише, Профессор уже одет, стоит у двери, Лаборант выключает что-то главное и в помещении гастнет свет. В далеке виднеется слабая зелёная ниточка периодической развёртки осциллографа.
- Опять вы осциллограф забыли выключить, молодой человек, в ваши годы... - с улыбкой недоговаривает профессор свою извечную шутку, которую всегда все договаривают про себя.
Лаборант в темноте подходит к осциллографу, раздаётся щелчок. Заснеженная аллея научного парка, белый свет ртутных газоразрядных ламп невысоких фонарей, безлюдное метро, пустынный вокзал, последняя электричка в Королёв, западно-германкие спички ...