Подъезд. Питерские Парадные
(лестницы) - это тоже достопримечательности города. Во-первых они все открыты. То есть на них сей час установлены простейшие механические кодовые замки, которые может открыть, по-моему, даже грудной ребёнок, не зная даже чисел и принципа действия замка. Во-вторых такие огромные пространства в подъездах, такие большие лестницы и витиеватые перила можно увидеть только в Питере (особенно огромная величина площадок).
Зашёл я, значит, в питерскую подворотню в районе Московского вокзала.
Картина. Всё чёрное (видимо произошёл пожар). Чёрные стены, чёрный потолок, чёрные ступени полуразвалившейся лестницы. Вдалеке тоскливо светит жутковатым светом одинокая лампочка, оголяя страшные облупленные стены вокруг себя. Тут и там какие-то оборванные провода, ржавое железо, тряпки. Поднимаюсь на один пролёт, то есть предполагаемую площадку первого этажа этого страшного места. Наполовину на ощупь ступаю на следующий лестничный пролёт, одёргиваю ногу - лестницы нет. Вместо лестницы лежит хрупкий деревянный мосток. Аккуратно пробравшись по последнему, попадаю на
межэтажную площадку. Грязные пустые рамы с частично выбитыми стёклами, облупленный подоконник, на полу валяется шприц с нарядным красненьким кончиком. В воздухе стоит слабый запах человеческих испражнений. Иду дальше,
изредка фотографируя. Двери квартир. Надо же, неужели тут живут живые люди?
Создаётся такое впечатление что некоторые из этих высоких тяжёлых дверей, покрытых не одним десятком слоёв различных красок и грунтовок, кровью разбитых лиц и мочой Панков, не заперты. Осторожно дёргаю одну дверь (возможно на меня рухнет полуразложившийся труп бомжа, или кинется с ножом
обезумевший наркоман). Заперто. Поднимаюсь дальше. Света всё меньше и меньше, лампочки на верхних этажах не горят вовсе (или их нет или нет электроэнергии). Воздуха так же становится всё меньше, его замещает всё более стойкий запах дерьма. Приходится освещать себе путь зажигалкой, так как кажется что есть вероятность встретить на пути чертей или провалиться прямиком в преисподнюю. Фотографирую. Вот и последний этаж. В разломанный патрон ввинчена лампочка, льющая на это убежище дьявола тусклые лучи жёлтого света. Тяжёлая высокая дверь квартиры, кнопок звонков нет, так же как и ручек. На стенах всё те же хитросплетения различных проводов, где-то оголённых, где-то оборванных вовсе. Откуда-то из стены выходит толстая ржавая труба и тут же уходит в стену в никуда. Всё вокруг чёрное. Кучи мусора. На закопченных стенах и страшном чёрном грязном потолке виднеются многочисленные надписи отвратительного и не очень, иногда даже весьма весёлого содержания (видно что такое положение вещей тут очень давно, за день никто все стены не изрисует). "...А постройте мне дом, что похожий на гроб. Чтобы небыло окон и каких-то дверей. Чтобы был только грязный сырой потолок. Чтобы был грязный пол, на котором лежать..." И вот чернеющая дыра последней лестницы - путь на чердак. Чувствую как мне становится не по себе, как по телу начинает распространяться что-то ватное, колючее. Ольга, знаешь, я не трусливый человек, просто, пройдя эти пять этажей, мне стало жутковато. Чернеющая дыра на чердак, в крыше крохотное окошко, свет грязных, почти
непрозрачных стёкол которого, добавляет в картину ещё больше ужаса и могильной скорби, нежели, собственно, света. Да и день-то был пасмурный, капал мелкий дождик.
Мужчина средних лет бежал по хмурой Венеции за, как ему казалось, своей дочерью, которая год уже как покоилась на дне пруда за городом. Вероятно он безумен и всё ещё надеется что его дочь, его ласточка Катрин, которую он любит больше жизни, она жива, она не утонула. Он бежит по подворотням, по переулкам, а она убегает, кутаясь в красный плащ с капюшоном. Катрин забегает в дом - он за ней. Почему же она не остановится? Ей страшно? Она не узнаёт отца? Или шкодливая Катрин так играет с отцом в прятки? Измученный промокший мужчина вскидывает голову вверх, на высокие лестничные пролёты.
Катрин стоит на верхнем этаже, худенькая девочка прячется в красный плащ, кажется, по пролётам, по перилам, ступеням стекают струйки воды. Этот бесконечный дождь Венеции. Катрин убегает вверх, к слуховому окошку. Дальше ей бежать некуда. Делая широкие шаги через несколько ступеней, отец с трудом
поднимается на последний этаж. Маленькая Катрин в краном плаще стоит к нему спиной и молчит. Негодница, как он любит её, свою единственную дочь. "Катрин! - глухо выдохнул отец, - Я нашёл тебя, девочка моя." Девочка небольшого роста в красном плаще повернулась, в глазах мужчины застыл ужас. Старческое лицо в морщинах, безумные нечеловеческие глаза. Застывший от шока мужчина не смеет шевельнуться. Неуклюже зметнулась маленькая ручка в красном рукаве и большой ржавый нож полоснул мужчине по горлу, на пол закапала густая кровь. За окнами домов каменной Венеции льёт дождь, Катрин покоиться на дне пруда уже как год.
Первая ступенька, вторая - на чёрном чердаке кто-то или что-то устрашающе зашевелилось. Как-бы становиться щекотно сердцу, потом эта маленькая остренькая щекотка, с силой вытолкнутая разозлившимся старательным сердцем из своего маленького тельца, взлетает по твоей шее и, сильно ударив тебя как-бы изнутри по голове, рассыпается на мелкие кусочки, заставляя тебя легонько вздрогнуть, некоторое время покалывает твои пальцы, вызывая неистовое сердцебиение и наполняя мышцы перегревшейся кровью. Поднимаюсь на чердак. На полу в куче мусора лежит и делает вид что спит бомж. Так воняет дерьмом и им самим, что я удивляюсь, как он тут не задохнулся в этом облаке СДЯВа (хотя, возможно, это труп, а шевелились крысы). Лично мне дышать очень трудно и я с трудом борюсь с тем, как бы меня тут не стошнило на этот загаженный пол. Причём бомж одет, или, точнее, замотан в какую-то грязную, голубоватую тряпку, а вокруг черным-черно,"среди навоза одна роза" -
вспомнилось мне детское выражение . Фотографирую бомжа. Надеюсь денег за фотосессию он не попросит. Как-то раз отографировал бомжей, кушающих какие-то ништяки, сидевших во время трапезы чуть-ли не в центре большой вонючей помойки, так они непременно попросили у меня за это денег. Нет, я конечно понимаю, у нас капитализм, но денег я им всё-же не дал.
Спускаюсь назад. Выйдя на улицу под всё так же крапывающий дождик, снимаю тапочки и (нет, землю целовать не стал, тем более в центре Питера её и нет тщательно их обнюхиваю на предмет моего случайного наступания в говно или ещё куда. Вроде чистые. Напротив "Удивительного Подъезда" в зелёных,
распёртых изнутри, бочкообразных ржавых помойных контейнерах роются ещё двое бомжей неопределённого пола и возраста.