Отрывок из книги. Меня зацепило. С детства переживал за ущербных. Себя старался в обиду не давать и таких же защищать.
Написано так, что аж слезу выбивает
Читать много, минут 15, но кто сможет - скажите свое мнение.


Меня зовут Юджин Уэллс. Личный номер 93/222/384. Капитан. Выпускник летной академии Имперского Флота в Норфолке на Карлике. Карлик — это планета такая. Назвали ее так оттого, что капитан разведывательного корвета, который обнаружил ее, был родом из городка с таким именем. Из местности на Земле, что звалась Кентукки. На нашем авианосце всех выпускников этой академии в шутку дразнят “карликами”. Но мы не обижаемся. Еще я знаю, что мою маму звали Кэрри, и помню, что она всегда вкусно пахла. Но это было давно, в детстве. И мой самолет, мой F40E “Гарпун” я тоже помню. Еще я люблю шоколадное мороженое, устрицы, и летать. Правда, не помню, как. Вот, пожалуй, и все. Больше я ничего о себе не знаю.
Ко мне часто приходят строгие вежливые женщины. Они убирают мою постель, чистят ковер в гостиной, приносят мне еду. Вешают в шкаф чистую одежду. Иногда я с ними разговариваю. Когда они не против. И тогда я их расспрашиваю, кем я был раньше, как называется это место и где теперь мой самолет. Но это бывает редко. Они все больше молчат и улыбаются мне, продолжая работать, сколько бы я с ними не говорил. Как будто я не вижу, что их улыбки ненастоящие. Я тоже умею так улыбаться. Меня Генри этому научил. Он сказал, что когда ты улыбаешься, люди лучше к тебе относятся. Все вокруг говорят — он мой доктор. Я им не верю. Докторов я знаю. От них всегда пахнет лекарствами, они одеты в белое и никогда не отвечают на вопросы. Генри не такой. Генри со мной подолгу обо всем говорит. И от него не пахнет аптекой.
Одна женщина, что убирает мою квартиру, сказала мне, что мой самолет разбился. И мне было очень плохо. Я перестал есть. Даже мороженого не хотел, хотя мне его бесплатно предлагали. Потом Генри сказал мне, что та женщина пошутила. Мой самолет стоит в ангаре и ждет меня. Просто мне нужно набраться сил и отдохнуть, иначе я не смогу летать на нем. Генри хороший. Я ему верю.
Мы часто подолгу играем с ним в слова. Генри надевает мне на лоб блестящую холодную штуку и говорит какую-нибудь абракадабру, а я должен угадать, что она значит. Иногда я могу запомнить те слова, что он говорит. Есть простые. Шасси. Гирокомпас. Есть такие, что я едва могу их произнести. Авиагоризонт. Радиовысотомер. Есть смешные, их легко запоминать. Твиндек. Мостик. Кокпит. Жаль, я не знаю, что они означают. Каждый раз перед уходом Генри дает мне разжевать маленькие цветные штучки. Они совсем не противные. Сладкие. Генри говорит, что если я буду стараться, то вспомню, что означают все эти слова. Я очень стараюсь. Я так стараюсь, что даже пот со лба течет. Но у меня ничего не получается.
Иногда я выхожу на улицу. Иду вдоль дороги и смотрю на машины. Вокруг ходят люди. Много людей. Я им всем улыбаюсь, как учил Генри. Но они почему-то стараются отвернуться и побыстрей проскочить мимо. Наверное, я как-то не так улыбаюсь. Только один раз седая женщина мне тоже улыбнулась. Я за ней шел, пока она не свернула за угол. А потом — сразу назад. Бегом. Чтобы не потеряться. Я очень боюсь потеряться. Генри говорит: нельзя уходить далеко, потому что он меня может не найти. И тогда мне нечего будет есть и пить. И я могу умереть. Я не хочу умереть, поэтому никогда не ухожу далеко от своей калитки. Разве только за мороженым в магазинчик на углу. Там очень вкусное мороженое, с хрустящей корочкой, воздушное, нежное. И совсем не морозит язык. Только там работает Ахмад. Он совсем мальчишка. Однажды я залез в открытый ящик с мороженым и испачкал себе рукав. Наверно, поэтому Ахмад ругал меня и выгнал из магазина. Так я и не купил тогда мороженого. Теперь, когда я захожу в магазин, Ахмад называет меня идиотом. Я не знаю, что это значит, но, наверное, что-то плохое. Он это так произносит, что сразу ясно: плохое. Поэтому я хожу за мороженым тогда, когда Ахмад не работает.
Я часто вижу, как другие люди идут мимо моего дома, обнявшись или взявшись за руки. И улыбаются друг другу. Мне так никто не улыбается. Даже Генри. Наверное, это здорово, идти вот так, обнявшись. Я как-то попробовал обнять Розу, женщину, которая готовила мне обед. Роза тогда стояла как каменная, прижав руки к груди. Обнимать ее было совсем неинтересно, как шкаф. Поэтому я ее отпустил. Как только я отошел от нее, Роза выбежала из кухни. И больше никогда не возвращалась. Вместо нее стала приходить другая женщина — Кати. Кати мне часто улыбается, но так, что подходить к ней не очень охота. Я и не подхожу.
Я люблю, когда утром в окно светит солнце. И когда закат. Когда закат, небо становится розовым. Я люблю смотреть на закат. Я стою на заднем дворе и смотрю на гаснущую розовую полоску, пока не становится совсем темно. Тогда я иду в дом и залезаю под теплый душ. А потом ложусь спать. Во сне я вижу цветные картинки. Как по визору. Только интереснее. Во сне я летаю. Не как птица, но летаю. Когда я просыпаюсь, то хочу вспомнить, как я летал и что для этого нужно. Но у меня не получается. Сны сразу забываются. Когда-нибудь я запомню свой сон и тогда смогу летать по-настоящему. Мне и Генри так говорит. Последнее время он редко ко мне заходит. Я его не виню — мало приятного возиться с таким недоумком, как я. Наверное, у него есть другие дела. Поинтереснее. Может быть, у него даже есть женщина, которую он обнимает и которая улыбается ему в ответ так, как те женщины на улице.

Сегодня я снова ходил в магазин за мороженым. Потому что Ахмад сегодня не работает. Там сегодня другой парень, веселый и черный, как уголь. Я, правда, не помню, что такое “уголь”, но знаю, что это что-то черное, как этот парень за прилавком. Этот парень всегда зовет меня “мистер Уэллс”. А я его — Олодумаре. Такое длинное имя, что язык сломаешь, пока выговоришь. Поэтому я часто называю его просто — Ол. Он не обижается. Всегда помогает выбрать мне самый вкусный рожок. Ол классно разбирается в мороженом.
— Возьмите вот это, мистер Уэллс, — Ол показывает мне на огромный вафельный рожок с орехами и фруктами. — Для вас со скидкой.
Я не могу отвести взгляда от этого чуда. Киваю, как завороженный. Рот мой наполняется слюной в предвкушении пира. Я все равно не знаю, что такое скидка. Я просто протягиваю продавцу висящий у меня на шее брелок. Его все называют “жетон”. Продавец сует его куда-то — и все дела. Так я и совершаю свои покупки.
— Приятного аппетита, мистер Уэллс, — желает мне Ол.
— Спасибо, Ол, — вежливо отвечаю я, выходя.
— И чего ты с этим идиотом так возишься? — желчно говорит продавцу выбирающий фрукты толстошеий мужчина. — И так житья от этих дебилов нет!
Ответа я уже не слышу. Дверь закрывается за моей спиной. Я в нетерпении срываю слои обертки с мороженого. Сначала шуршащую фольгу, потом хрустящую прозрачную бумажку. И впиваюсь зубами в прохладное чудо. Мороженое столь восхитительно, что я ни на что не обращаю внимания, пока глотаю тающую сладкую мякоть. Люди обходят меня стороной. Когда в руке остается только крохотный вафельный огрызок, я снова слышу за спиной тот же желчный голос:
— Чего встал посреди дороги, придурок!? Убирайся в сторону, осел!
Я недоуменно оглядываюсь. Дорога вокруг пуста, только одна машина стоит у обочины напротив. Пара человек идет по тротуару, но они еще далеко. Места пройти хватает. Но разозленному мужчине с пакетом в руках почему-то хочется пройти там, где стою я. Озабоченные прохожие делают вид, что куда-то спешат и старательно не обращают на нас внимания. Я вытираю рот и улыбаюсь, как учил меня Генри.
— Он еще скалится, недоумок! — мужчина грубо толкает меня в плечо, так что остатки моего мороженого падают на тротуар.
Мне так жалко, ведь мороженое такое вкусное, а хрустящий хвостик — всегда самый лакомый кусочек, но я не подаю вида, что мне не по себе. Я и так едва не упал. Мужчина с красной бычьей шеей, пыхтя, идет себе дальше, а я раздумываю, как бы мне получить еще одно мороженое. Генри говорит, что мне можно только одну штуку в день.
Из синей машины напротив доносится приятная музыка. Она касается чего-то внутри меня и я слушаю ее, забывая про сладкое. Она необычна. Поет женщина. У нее очень красивый хрипловатый голос. Только слов не разобрать. Из машины выходит человек в зеленой одежде с пятнами и в высоких ботинках. Догоняет мужчину, которому мало дороги. Берет его за руку. Останавливает. Что-то говорит ему. Я не слышу, что именно, — музыка из открытой дверцы звучит громче. Я слушаю ее, открыв рот. Если я снова не забуду, обязательно послушаю такую музыку у себя дома. Человек в зеленой одежде улыбается. Когда я вижу его улыбку, я понимаю, что ему вовсе не весело. От этой улыбки хочется куда-нибудь спрятаться. Но человек стоит прямо на дороге ко мне домой, а в другую сторону мне ходить не велено. Мне так тревожно, я переминаюсь с ноги на ногу в нетерпении — ну когда же он уйдет с дороги? И я слушаю музыку дальше.
Человек в высоких ботинках крепко держит мужчину за руку. Тот хочет вырваться, но ему мешает пакет из магазина. А потом зеленый человек резко толкает его и пакет падает на землю. Красивые яблоки катятся по тротуару. Одно подкатывается к моим ногам. Яблоки я тоже люблю, но понимаю, что это — чужое. Я поднимаю его и несу красношеему мужчине. Протягиваю.
— Это ваше, мистер.
Тот смотрит на меня, как будто увидел впервые. Человек в зеленом что-то сделал с ним, потому что мужчина размазывает по лицу кровь.
— Возьмите, мистер, — снова говорю я.
— Бери, чего уставился! — резко говорит человек в зеленом.
Мужчина хватает яблоко. Смотрит на меня с ненавистью. И что я ему такого сделал? Это ведь не я его ударил. А что яблоко запачкалось, так я не виноват.
— Ты, гнида, запомни: этот парень таким стал, чтобы ты пил и жрал тут в свое удовольствие, — говорит человек в высоких ботинках.
Мужчина сопит разбитым носом и молчит. Потом говорит:
— Я полицию вызову.
И тогда тот человек бьет его так, что мужчина отлетает назад и толкается спиной в стену дома. Я видел: по визору иногда так дерутся. Генри говорит, что по-настоящему так не получится. Что это кино. Значит, этот человек работает в кино, так я думаю. Так странно: человек в зеленом меньше ворчливого мужчины, а тот отлетел от него как мячик.
— Сержант Заноза, сэр! — говорит мне этот человек, — С вами все в порядке?
Я не знаю, что мне сказать ему в ответ. Может быть, он так знакомится со мной?
— Меня зовут Юджин Уэллс. Я здесь живу, — я показываю рукой на свою калитку неподалеку.
Мужчина с красной шеей, тем временем, забыв про яблоки, шатаясь бредет прочь.
— Вы ведь офицер, не так ли? — спрашивает человек в необычной одежде, — У вас жетон на шее.
Что-то отзывается во мне на слово “офицер”.
— Капитан Уэллс. Личный номер 93/222/384. Третья эскадрилья второго авиакрыла, “Нимиц”, планета базирования Джорджия, — говорю я словно во сне. И сам себе удивляюсь — что это я несу?
— Я так и думал, сэр. Таким скотам лучше не давать спуску, сэр. Дай им волю, они на шею сядут, — сержант кивает через плечо на улепетывающего мужчину.
Я не знаю, что ему ответить. Честно говоря, я изрядно сбит с толку. И напуган. На всякий случай киваю.
— Зовите меня Юджин, мистер, — прошу я.
— Как скажете, сэр. Меня зовут Серж. Очень приятно познакомиться, сэр, — вежливо говорит сержант. И протягивает мне руку.
Я смотрю на нее в недоумении. Что-то надо с ней сделать? Сержант помогает мне. Берет мою руку, поднимает, и слегка жмет ее. Совсем не больно.
— Вот так мужчины знакомятся, — говорит он с улыбкой. — И здороваются тоже.
— Ясно, — отвечаю и тоже улыбаюсь я. Серж — классный парень. И улыбка у него настоящая. Кроме той седой женщины, мне никто так больше не улыбался. И я знаю, что теперь крепко запомню, как надо здороваться.
Из магазина выпархивает женщина с пакетом. Ух, ты, какая красивая! Подходит к нам и говорит Сержу:
— Ты опять куда-то вляпался, милый? — а сама улыбается и меня рассматривает.
Мне даже жарко стало. Вот это да! Мне сегодня все улыбаются. Прелесть, а не день!
— Какая-то мразь толкнула офицера, — отвечает ей Серж. И, склоняясь к ее уху: — Раненого...
— Меня зовут Юджин Уэллс, мисс! — я улыбаюсь, как Генри учил, и протягиваю руку, как показал Серж.
Женщина осторожно пожимает мою ладонь.
— Очень приятно, Юджин. Меня зовут Лотта, — улыбается она немного растерянно.
Неуверенно косится на Сержа. Тот делает ей знак бровями. Незаметно. Но я-то не совсем дурак, я все вижу. Но нисколько не обижаюсь на него.