Я был там.
Я был не здесь, и мне хватало слов и мыслей для иных мест, мне хватало молчания, которое надо было умерщвлять. А теперь там пусто, пусто во мне – я не знаю, что говорить, как говорить, для кого говорить. И поэтому возвращаюсь к истоку.
Я был несчастлив.
Знаете, (вы же знаете, правда?) так больно, беспросветно и тяжело, когда твою судьбу решают за тебя, когда тебе говорят что-то про потерянное детство, и сжимают твое плечо, и забирают истерзанные салфетки. А ты киваешь, киваешь в прострации – три буквы н. е. т. разрывают твое сознание атомной бомбой, это как эвтаназия – «С Вашего позволения?...», но невыносимо больно.
Я был счастлив.
Когда был рядом с человеком, ради которого я мог бы сделать что угодно, лишь бы он был счастлив. И моя нежность – рыжая, кареглазая, - вписывается в четыре буквы, рождается в имени зверя несуразного, тихо умирает меж оконных створок – дефектное порождение моего сердца, нежеланное дитя – и плачет, плачет алыми слезами, октябрьским дождем, запрокидывает голову к потолку, чтобы не текли, не разъедали, чтобы не сглатывать соленое горячее безразличие…
Я был одинок.
И есть. И буду. Я болен одиночеством, это уже моя навязчивая идея, идея-фикс, то, с чем я просыпаюсь и засыпаю, то, с чем, наворачиваю дни в веренице лет, виток за витком, следствие пустых вечеров и молчащего телефона. Я болен тяжело, хронически и обреченно. Хворь пустила метастазы, хворь блокировала антибиотики, у нее иммунитет, переливание крови не поможет, как постельный режим или какая другая панацея, да. И меня практически не спасают кусочки двоичного кода. Совсем. Но…
Я был жив. И есть. И буду. И как бы там оно ни было, оно хорошо. Можно смотреть на людей через объектив. Можно не смотреть. Можно подпирать Небо взглядом. Кусать губы. Пить горький кофе. Читать, забываясь о времени и пространстве. Писать письма. Успокаивать рыжую, кареглазую. И быть чуть-чуть кем-то особенным для кого-то. плевать в потолок. Собирать клевер и счастливые билеты.
Я чувствовал себя Сумирэ.
И чувствую – лохматой, нескладной, в разных носках и чуть-чуть страдающей топографическим кретинизмом. И чувствую, что имя это – мое. И даже больше.
И я рад.
Рад, что мне есть, о чем вам рассказать. Есть о чем помолчать – без-бо-лез-нен-но, да.

Надеюсь. И. Вам. Тоже.