Я плохо помню день своих похорон, зато день гибели  до  сих  пор  перед глазами. Вернее, не день;  он  успел  уже  кончиться,  сентябрьский  денек семьдесят  третьего  года,  уточняю  -  одна  тысяча  девятьсот  семьдесят третьего. Уточняю для тех, кто не сразу  поймет,  что  происходило  это  в двадцатом веке, так невозможно давно.  День  уполз  за  горизонт,  сумерки сгустились, когда я позвонил ей. Она подошла к телефону и,  едва  я  успел что-то пролопотать, сказала голосом, в котором была бесконечная усталость:
   - Я разочаровалась в тебе.

В ответ я тогда, помнится, изрек что-то вроде:
   - Ну, извини...
   И положил трубку, и даже прижал ее покрепче - чтобы трубка, не дай бог, не подскочила сама к уху и не пришлось бы услышать что-нибудь еще похуже. Похуже - потому что я знал, что никаких смягчений вынесенного приговора
не последует. Наника  имела  обыкновение  говорить  то,  что  чувствовала; именно чувствовала, а не думала...

...И вот я, положив трубку, сидел и не то,  чтобы  думал,  а  инстинктивно искал ту дырку, в которую можно было бы удрать от самого себя; потому  что если Наника разочаровалась, то виновата в этом наверняка была  не  она,  а именно я, и от этого "меня самого" надо было куда-то деваться - оставаться в своем обществе мне ну никак не хотелось.

...Совсем стемнело, и небо  было  спокойным  и  ясным,  и  звезды,  вечные утешительницы, своим неощутимым светом прикоснулись к моему лицу.  Летучая мышь промчалась бесшумно и  низко,  круто  метнулась  в  сторону  и  через мгновение кинулась еще куда-то; ловила мошек, верно;  но  мне  в  тот  миг показалось, что это - проекция моей души на белесоватое небо, и что во мне сейчас что-то - душа, коли нет иного термина, - вот так же  мечется,  ловя ускользающую добычу и шарахаясь от препятствий. У летучей мыши  для  этого есть, как известно, локатор.  А  у  меня  что  было?  Я  подумал  и  нашел словечко: судьба.
   И вот я шел вдоль забора, мимо хилых яблонь, и думал:  где  у  человека судьба? Медики вроде бы знают, какие центры в организме, в головном  мозге ведают разными функциями - зрением, слухом,  болью,  удовольствием,  даже, может быть, памятью. А где центр судьбы? Без него, думал я, никак  нельзя: ведь судьба - не вне человека, а в нем самом, потому-то от нее и не  уйти. (Истина, известная настолько давно, что уже в том двадцатом веке она  была банальностью.) Не уйти; а уйти мне хотелось, потому что после сказанных  и услышанных  нынче  слов  судьба  моя  могла  заключаться  лишь  в   одном: неторопливо стареть. И этой судьбы я не желал.

...Да, я не хотел этой смерти, а нетопырь все суетился  вверху,  и  звезды оглаживали его так же, как и меня. Я  тронул  пальцами  ствол;  кора  была теплая. Я нагнулся и ладонью коснулся травы, и она показалась мне  нежной, как волосы, волосы Наники.

...Так и не знаю, что произошло тогда: сердце ли, конвульсия, просто ли не захотелось возвращаться домой из этого мира, где я был один и не было того второго меня, от которого я так хотел сегодня отделаться, - или же "частый гребень" именно в  этот  миг  нащупал  меня,  стрелки  на  далеком  пульте показали величину индекса, кто-то кивнул - и мои руки и ноги остановились.
   Так и не знаю, были ли яркие огни, которые я увидел, когда вдохнул воду и понял, что тону,  когда  хотел  крикнуть  "Нани!.."  и  не  смог,  когда сообразил вдруг: надо было звонить еще раз, два раза, сто раз, потому  что не сегодня-завтра девушка двадцати с небольшим лет поняла бы,  что  нельзя рубить голову, даже не выслушав обвиняемого, - не знаю, были ли эти  яркие огни реальностью, той другой, вернее - этой другой реальностью, или так  и должно быть, когда тонешь...

...Я пытался разглядеть, была ли Наника на похоронах. Народу было средне - не много и не мало, но запись хронисты сделали довольно скверную, да и  то все общим планом. Только того, другого  меня,  от  которого  я  так  хотел отделаться, мне показали крупно, чтобы у меня не оставалось сомнений.
   Я все-таки думаю, что она была там. Что  ей,  в  конце  концов,  стоило прийти? Ее там никто не знал, да и  вообще  между  нами  ничего  не  было.
 

Кроме, разве что, любви.... 

Владимир Михайлов.