Трясусь в душной московской подземке. Последний вагон, народу, к счастью, мало. Снимать шарф и расстёгиваться – лень, посижу лучше так. Косо поглядывает на меня всех подозревающий столичный народ, отчего я чувствую себя полной дурой. В ушах чуть слышно бренчит знакомая мелодия – звук плеера заглушается стуком колёс – периодически коротко прерываясь. Для катаний в метро нужен плеер с хорошим антишоком. Спать не пытаюсь: знаю, что это бесполезно. Всё как всегда – еду в гордом одиночестве в хорошо известном направлении и безразлично наблюдаю за людьми, так как больше заняться нечем. Скучно.
Последний вагон. Люблю ездить в первом и последнем вагоне. Одно неприятно – в конец поезда всё время буквально влетают спешащие по делам люди и протискиваются в уже закрывающиеся двери, разжимая их руками. Смотрю прямо перед собой, чтобы не встречаться взглядами с пялящимися на меня с неодобрением зловредными тётками. Вдруг возникло ощущение странной тишины и натянутости. В недоумении я посмотрела направо – ничего особенного, посмотрела налево… и вижу вроде бы типичную для Москвы картину: дедушка, опираясь дрожащей рукой на простую трость, какую часто можно увидеть у людей преклонного возраста в нашем городе, с шапкой в руках… «Опять попрошайничают!» - чуть ли не в гневе думаю я. Прохожусь по старичку неблагосклонным взглядом, но тут моё недовольство резко сменяется чем-то, похожим на удивление. Человек, вошедший в вагон, молчал, не произносил ни слова в своё оправдание, и не просил помочь, как это делается всегда. Он был одет бедно, но не оборванно, и, если не присматриваться и не обращать внимания на шапку, стиснутую в морщинистых костистых руках, мог показаться не очень обеспеченным порядочным гражданином. Но было в нём что-то, что вызвало мою жалость. Не знаю, то ли близоруко сощуренные глаза, то ли медленная, неустойчивая походка старика, то ли его странное молчание тронуло меня. Я почувствовала резкий укол совести, продолжая сидеть неподвижно: в кошелёк не было смысла даже заглядывать, я знала, что денег там с трудом хватает на дорогу домой. Я прикрыла глаза, желая отгородится от мира, отогнать прочь неприятные мысли, но это меня не спасало. Старичок уже вышел, и я видела, как он остался стоять на убегающей назад всё быстрее платформе, а в голове всё крутилось: «Почему я, жительница великой, горячо любимой мною страны, могу допускать саму возможность того, что людям приходится так ужасно существовать? Почему я даже не могу ничем помочь? И действительно ли я не могу? Что с того, что у меня мало денег с собой? Максимум что мне грозило бы, если бы я их отдала – это идти домой пешком. Но это не выход. Лишние два рубля не вытянут старика, наверняка и без того избитого судьбой, из-за черты бедности…» Одолеваемая такими мыслями, я поехала дальше.
Прошло уже несколько дней, а неприятный осадок вины в душе всё ещё жив, и образ осторожно бредущего по вагону человека иногда встаёт перед глазами. Мне ясно одно: надо что-то менять.