Без году неделя, мой свет, двадцать две смс назад мы еще не
спали, сорок - даже не думали, а итог - вот оно и палево, мы в
опале, и слепой не видит, как мы попали и какой в груди у нас
кипяток.
Губы болят, потому что ты весь колючий; больше нет ни моих
друзей, ни твоей жены; всякий скажет, насколько это тяжелый
случай и как сильно ткани поражены.
Израильтянин и палестинец, и соль и перец, слюна горька;
август-гардеробщик зажал в горсти нас, в ладони влажной, два
номерка; время шальных бессонниц, дрянных гостиниц,
заговорщицкого жаргона и юморка; два щенка, что, колечком
свернувшись, спят на изумрудной траве, сомлев от жары уже;
все, что до - сплошные слепые пятна, я потом отрежу при
монтаже.
Этим всем, коль будет Господня воля, я себя на старости
развлеку: вот мы не берем с собой алкоголя, чтобы все
случилось по трезвяку; между джинсами и футболкой полоска
кожи, мир кренится все больше, будто под ним домкрат; мы с
тобой отчаянно непохожи, и от этого все забавней во много
крат; волосы жестким ворсом, в постели как Мцыри с барсом, в
голове бурлящий густой сироп; думай сердцем - сдохнешь
счастливым старцем, будет что рассказать сыновьям за
дартсом, прежде чем начнешь собираться в гроб.
Мальчик-билеты-в-последний-ряд, мальчик-что-за-роскошный-
вид. Мне плевать, что там о нас говорят и кто Бога из нас гневит.
Я планирую пить с тобой ром и колдрекс, строить жизнь как комикс,
готовить тебе бифштекс; что до тех, для кого важнее
моральный кодекс - пусть имеют вечный оральный секс.
Вот же он ты - стоишь в простыне как в тоге и дурачишься, и куда
я теперь уйду. Катапульта в райские гребаные чертоги –
специально для тех, кто будет гореть в аду.


Идеальный творожок...