Должен предупредить, что предлагаемый вашему вниманию отрывок имеет мало общего с заявленной в моем первом посте "задумчивой НФ", это последнее определение относится скорее к замыслу в целом, а не к ее завязке. То же касается и обещанных эпиграфов из Мураками. Аллюзии, правда, кой-какие имеются - читайте.

Также заранее прошу прощения за стилистические и пунктационные огрехи, которые могут вам встретиться по ходу текста - он пока еще весьма сыр и, конечно, нуждается в многократной вычитке и редакторской правке.



ОВЦЫ, ТИГРЫ И ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ


Улыбался ли при виде своей работы
Тот, кто создал ягненка и тебя, Тигра?

Уильям Блейк


Романтическое движение в искусстве, литературе и политике связано… с субъективным способом судить о людях не как о членах общества, но как об эстетически прекрасных предметах созерцания.
Тигры более прекрасны, чем овцы, но мы предпочитаем видеть их за решеткой. Типичный романтик отодвигает решетку и радуется великолепным прыжкам тигра, уничтожающего овец. Он призывает людей вообразить себя тиграми; но когда его призыв достигает успеха, результаты оказываются не совсем приятными

Бертран Рассел




Интродукция

Если с идеальной точностью раскроить Вселенную на две равные части, так, чтобы одной из них оказалась пустыня, а другой - небо, Безымянный займет в ней место точно на линии разреза.
Будь он последователем учения епископа Беркли (Клойн, Ирландия), ничего помимо этих двух вещей - пустоты над головой и мелкодробленого кварца под ногами - для него бы и не существовало. Но мы, впрочем, не знаем, пришла ли в голову Безымяному мысль о мертвом почитателе дегтярной настойки, в миг, когда он вдруг осознал себя одиноко торчащим под раскаленным небом верстовым столбом.
Осознание себя отняло у него некоторое время.
Когда это время истекло, он стал беспокойно озираться.
Вскоре он убедился в отсутствии на обозримом пространстве чего-либо более интересного чем упомянутые небо и песок.
Тогда он стал изучать себя. Поскольку самым доступным объектом изучения в нем самом была одежда, он начал с нее.
Одежда состояла из просторного, хоть и потертого местами, мокрого на спине бурнуса из "дышащей" ткани с подобием капюшона. Рот и нос его были закрыты от песка платком. Глаза - солнцезащитными очками с пыленепроницаемыми наглазниками. К торчащему из ноздрей мудштуку над ухом тянулась гибкая армированная трубочка от узкого баллона, что торчал из затянутого ремнями клапана в штанине. За плечами болтался мешок с парой широких лямок, в котором лежало еще три таких баллона. Еще там лежал плед.
Дышать было тяжело и он стянул с лица платок. Стал глотать воздух ртом. Закашлялся. Потому что воздух не утолял его потребности в кислороде. Воздух ел глотку.
На своих (довольно длинных) ногах он обнаружил шаровары со множеством карманов и с нашитыми на колени заплатами из толстой материи. Обут он был в светлые ботинки прочной, явно синтетической, кожи с широченными подошвами, сделанными словно специально для ходьбы по песку.
Белые когда-то перчатки из мягкой внутри и грубой снаружи ткани со срезаными пальцами защищали тыльную сторону кисти от солнца и не препятствовали испарению пота. Он потрогал свое лицо. На пальцах остался след густой прозрачной мази. Наручные часы (механические, для обоих рук; очень старые - без компаса, без календаря) с браслетом из похожей на брезент ткани. Застегнуты на правой руке.
Пояс. На поясе - короткий меч в ножнах и набор разнокалиберных мешочков и коробочек.
Он снова принялся озираться по сторонам.
Потому что больше ему ничего не оставалось.
Потому что он потерял память.

***

Колонна солдат топает по грунтовке. Походным шагом. Беспокоя пленку дорожной пыли.
Завеса клубится над нестройной толпой вяло перебирающих ногами подростков.

Серые каски, одинаковые на фоне закатного солнца. Похожи на речные камни-голыши.
Одинаково пыльного цвета робы, заплечные сидоры, болтающиеся между выпирающих мальчишеских лопаток; одинаковое оружие. Все у них одинаково пыльное, даже рожи, хотя - новенькое, нимало еще не трепаное в боях.
Новобранцы.
Постоянно воюет Родина, и в армии вечно не хватает людей. Призыв в вооруженные силы начинается в тринадцать лет. Офицеров набирают с четырнадцати.
Маска на лице каждого солдата в условиях бедной атмосферы помогает поддерживать необходимый уровень причинного газа в крови. А заодно и защищает дыхательные пути от вездесущей пыли. Наличие маски и очков с наглазниками делает лицо похожим на морду доисторического животного из учебника истории. Вид головы в кислородной маске вообще-то намного привычнее, чем вид подаренного Хозяином человеку лица. Позволить себе долго находиться без маски можно в герметичном, хорошо кондиционируемом помещении: в жилом доме, в кислородной палатке, в оранжерее или, на худой конец, - в машине.
Под ногами в тупоносых ботинках бесшумно клубится пыль. Выше голов.
А где-то далеко-далеко позади, на время упокоенная, пыль оседает.

Пыль, вообще говоря, - флаг любой армии. Любой группы людей в этих гиблых местах. Здесь, как учили нас в военной школе, каждый клуб пыли означает вооруженных людей. Здесь носят оружие все. У кого нету оружия, те сидят дома и ждут, когда за ними придут те, у кого оружие есть.
А те, у кого оружие есть, те, Враг их побери, его не только носить умеют.
Даже, Враг побери, дети.
Пыль роится под ногами в ботинках.

Мои руки.
Они у меня сухие и тонкие. Они у всех у нас на Юге такие.
Это от белкового голодания. Солнца у нас много и в пище из-за этого много углеводов - больше чем белка. Это проходят в школе. Какой-то-там-гребаный-экологический-закон.
Руки лежат на коленях. Отдыхают.
Кожа на них стала совсем красная. Загар? Нет, это просто закатное солнце. Красное, кровянистое, оно прячется в прозрачных с прожилками, как дерьмо больного кишками, облаках.
В голове заезженым диском играет ритм маршевой речевки (мы, курсанты, их называли "плачевками").
Раз-два, раз-два-три.

Ритм рождает слова, а слова сами собою складываются в идиотскую нескладушку.

Где солдаты, там и пыль,
Где не пыль - там нет солдат.
Пыль стоит - солдат бежит,
Пыль лежит - солдат убит...

Может с ума начинаю сходить?
Стараюсь отвлечься, расслаблено смотрю сквозь прозрачный композит на разворачивающийся в пыли транспорт и колонны людей.
Перед нами - в низине меж двух похожих на сиськи холмов - развалился поселок.
Цель нашего полуторасуточного перехода через проклятую Зачин. Идеальное место для засады.
Машина останавливается и вперед, в кабину водителя, лезет мой заместитель. Его ко мне еще позавчера на сборном пункте приставил старый пердун Шинода. Фамилия у нового заместителя, кажется, Демарти.
Да. Старший лейтенант Фэн Демарти, карательный корпус. Личный номер... да не помню я его личного номера.
Фэн.
Он моложе меня на год и мы с ним пока хорошо ладим. Вперед не лезет, стать героем не старается. Значит и под меня не копает. Свойский такой парнишка. Наш человек.
Хлопает герметичной дверью. Шипит газ - это в переднем салоне восстанавливается микроклимат. Снимает очки. Вокруг глаз - два светлых кружка, цвет которых смешно контрастирует с колёром темной лейтенантской рожи. Снял маску.
Морда у него под маской довольная. Прямо сияющая. Смеясь, что-то говорит солдату-водителю. Жаль что не удалось позавчера выбить на складе хотя бы пару полевых линков. Их у нас выдают только штабным офицерам и спецназу, каждый передатчик на счету. Линк крепится на маске или воротнике, прием идет через крохотный наушник. На тело под одежду надевается жилет из тонкой металлической сетки - выполняет функции антенны и от ножа бережет. Линк - хреновина удобная, позволяет, как и ларингофон, общаться на приличном расстоянии не снимая масок. Батарейки не нужны - линк потпитывается сам от день-деньской палящего солнца.
Фэн сквозь бронированое стекло, отделяющее командирский отсек от кабины водилы, сигналит мне. Показал на ухо и сделал "колечко". По данным перехвата противник из поселка никуда не делся и наше появление для него - неожиданность.
Хорошие новости.
Расслабляться, впрочем, рано. Как-то оно еще все пойдет?

***

Он стоял - высокий, нескладный и чернокожий - посреди моря песка, а вокруг на несколько дней пешего пути (он это знал совершенно точно) не было ни одного человека, который мог бы дать самое необходимое для выживания в пустыне - тепло и воду.

"Путешественник-одиночка обречен на смерть от переохлаждения ночью и от обезвоживания - днем". Строчка из учебника по выживанию.

Безымянный шел очень долго прежде чем его помалу стали покидать силы. Ноги все хуже справлялись с обязанностью тащить тело вперед, и он уселся на уже немного остывший песок, поджав под себя эти длинные уставшие ноги.
Солнце заметно спустилось и не пекло больше надоедливо макушку. Вместо этого оно било прямо в глаза. В закрытые, по счастью, очками глаза.
Запасы концентрата в мешке (пока) не истощились, и он мог (пока) позволить себе просто посидеть, отдыхая и разглядывая жиденькие облачка на белесом потолке.
Страх его оставил и это явилось некоторой победой над пустыней (и над смертью тоже), ибо сказано: тот кто тревожится живет меньше того, кто хранит спокойствие.
Цитата из-не-помню-кого пришла к нему как-то вдруг, без предварительных усилий.
Возможно, это было воспоминанием. А возможно - признаком надвигающейся болезни.

Победа над страхом для Безымянного означала и некоторую победу над беспамятством.
Погруженный в состояние, напоминающее дзенское сатори (что сие значит Безымянный знал), он уже ничего не боялся. И, что странно, смерть тоже не трогала его. Пока.
Хоть и продолжала еще ковыряться в песке неподалеку.

Временами он забывался и смерть чудилась ему в слабых шевелениях ветра, гонявшего по мелким барханам (или дюнам, хрен их разберет) сухие куртины перекати-поля, рассыпающего там-сям невидимые семена. Им (семенам) предстояло найти клочок плодородной почвы и дождаться влаги.
Виднелись проплешины камня, по которым попарно, поодиночке и мелкими стайками, словно школьницы на переменке, перебегали крупинки песка.
А иногда смерть представлялась ему молодой женщиной с грустными глазами, и глаза эти у нее почему-то были изумрудно-зеленые.
По временам его одолевали воспоминания. Воспоминания эти были картинками без слов и звуков. Как сны наяву. Как призраки.

А иногда в них появлялись звуки, и это очень беспокоило нашего героя. Источник беспокойства он точно определить не мог. Кажется, это было связано с каким-то забытым знанием(1).
Видения-воспоминания накатывали на него волнами. Красные вызывали к жизни синих, те волокли за собою озорные зеленые, а те... и так почти до бесконечности, пока он не стряхивал морок и не заставлял себя подняться.
Тяжело опираясь на руку в перчатке, тело подчинялось. Поднявшись, оно неспешно стряхивало со штанов мелкий песочек и, бросив взгляд на тянущуюся к востоку цепь следов, снова принималось шевелить ногами.
Цепь едва заметно кривила вправо. Безымянный опасался что начнет кружить и сознательно забирал левее. Он знал что является левшой.

(1) Манифестации шизофрении сопутствуют чаще слуховые галлюцинации (прим. автора).

***

По холмам рассыпалась армия. Люди-песчинки, хрупкие и беспомощные, если берешь их поодиночке. Боевые единицы. Муравьи.
Но вместе они страшная сила.
Я необходим для того, чтобы удерживать вместе эту массу людей и техники, задавать ей цель.
Я - центр муравейника. Мозг сокрушающей все на своем пути машины.
Архонт (кстати как вспомнилось древнее словцо).
Командное чувство и основанная на страхе дисциплина позволяют машине не развалится.
Двигаться вперед.
Чтобы выполнить задачу.
Во имя Единого.
И все-таки главное наше оружие - принадлежность большому (двадцать шесть и две десятых миллиона) Дому.
Родине.
Помимо всякого прочего оружия, на нашей стороне работает Страх.
Страх, который движется далеко впереди этой слабо организованной массы людей и техники.
Страх, парализующий волю врага и заставляющий его колебаться в виду близящейся схватки.
Колебания, вызванные союзником-страхом, влекут нерешительность. Нерешительность перед лицом смерти - верная смерть.
Путь воина - путь смерти, а значит нужно заставить себя ее не бояться. Единственный шанс выжить и победить на войне лежит через решимость умереть. Аксиома, которую любому мальчику из хорошей семьи вбивают с тех самых пор как он научается понимать речь.
И все же я боюсь.

Покосившийся столб. На побитой пулями табличке значится "SHSTR420". Городок вообще-то называется Шастры. Варварская, видать, письменность, в которой опускаются гласные. А цифры справа - метраж над уровнем моря. А может и население. Враг их разберет.
По данным разведки тут засело с полсотни повстанцев. Зачем, спрашивается? Чего они ждут в этой глуши?
Я получил приказ выкурить их из поселка и уничтожить. Акция возмездия.
Это уже не по плацу с голым пузом бегать. Второе мое боевое задание после офицерской школы.
На холмах никого не оказалось и мы заняли их без боя. Варвары толком воевать не умеют. Умеют растить свиней, да еще пить свое вонючее пойло из белой свеклы.
Животные.
Я немного разочарован, но ведь так лучше - меньше сгинет моих парней.
В поселок отправились на легком разведывательном каре переговорщики с предложением сдать оружие и покинуть город. Мужичок из местных и ротный священник.
Я с этим последним толком даже еще не познакомился, хоть его и приписали к нам на сборном вместе с Демарти.
Тоже, кажется, лейтенант. Токугава или Шокугава. Угрюмый такой субъект. Не-подходи-близко. Неразговорчивый. Просидел всю дорогу в своей колымаге. Выходил, по-моему, только несколько раз по нужде.
Там, в колымаге, у него вроде как передвижная исповедальня. Наши ребята частенько ходили к нему помыть руки. Элемент исповедального ритуала.
Все священники стучат. И все солдаты об этом знают.
И сочиняют всякие истории про то как в прошлом году они показывали член младшей сестренке или про то, что им по ночам снится жена соседа. Короче, никакой политики.
Чокнутые они все какие-то, эти священники. Как можно зарабатывать себе на жизнь исключительно выслушиванием всего этого дерьма? Наш придурок - совсем не исключение.
Был.
Потому что вернулась машина пустой. Лобовое стекло (кстати из пуленепробиваемого композита) искрошено, продырявлено и висит лохмотьями. Интересно, чем они его так? На полу, креслах и на рулевой колонке - красные лужицы.
Парни говорят что слышали хлопки. Им страшно, я вижу это по их рожам.
Ладненько.

Разведчики тем временем прочесали редкие заросли к западу от поселка - ветрозаградительную полосу.
Никого.
Мин вроде бы тоже нету.
Затемно местечко взять еще можно, только зачем, спрашивается, рисковать? Что ежели информация о численности противника устарела пока мы тут со скоростью черепахи пробирались через пески? Мысль очень плохая, гоню ее подальше и отдаю через адьютанта приказ окапываться.
Имперские "бойцовые муравьи" в черном и серые местные "термиты" разбежались, взяв поселок в полукольцо. Далеко впереди, в тылу у противника, разведка минирует кустарник. Солдаты начали зарываться в покрытый коркой из лишайников песок.
Поселок пока молчит.
Демарти приволок от разведчиков еще одну радиостанцию и принялся сканировать эфир сам. Дельный парень.
Я вышел из машины, подошел ближе к отрываемым окопам и залег в лишайниках. Рассматриваю, двигая челюстями, поселок. Резинка со вкусом лаванды во рту пузырится, выпуская кислород и забирая углекислоту. В окулярах дальномера (бинокля полевого до сих пор нету, временно взял на сборном у артилеристов эту рухлядь) мелькают куполообразные мазанки и хозяйственные постройки из пескобетона.
Ферма.
Оранжерея.
Пара ветряков.
Солнечные батареи.
Ничего необычного, заурядный такой деревенский вид.
А вот какой-то мусор навален прямо посреди улиц. Баррикады? Лучше отсюда не расмотреть, а ближе подбираться рисковано.
Итак, чем мы располагаем?
Полсотни штурмовиков-новобранцев, сотня местных легковооруженных стрелков. Тоже новобранцев.
Взвод разведки, два снайпера. Легкая техника: кары для меня с адьютантом и разведчиков, священникова колымага. Тяжелая: два вездехода со смонтированными на станине спареными крупнокалиберными пулеметами, дедовский гусеничный танк (приполз на сборный пункт вместе с местными стрелками; я еще удивлялся тогда как он вообще может передвигаться; ломался, сволочь, во время перехода дважды, мы из-за него-то и проваландались в пустыне так долго). Три пехотных "окорока".
Громадный грузовой тенк: вода-еда, кислород, пища, топливо и, конечно, боеприпасы. Издали тенк напоминает связку белых сосисок, сначала сосиска-топливо, потом сосиска-бак для воды, сосиска-кислород и замыкают связку три прицепа для прочего военного и бытового барахла. Можно покорить не то что этот сраный поселок - весь их гребаный варварский западный субконитент (или субникотент?)
И распоряжаюсь здесь я - капитан Маруш из семьи Абэ. Знаменитой семьи Абэ.
Отпрыск с большим (а если даст Творец Удачи, то и с великим) будущим.
Когда совсем стеменело, а солдаты зарылись по самые уши так, что над брустверами торчали только их каски и стволы, из поселка прилетела ракета и ударила по самой незащищенной части нашего поезда.
По тенку.

***

Он шагал все дальше и дальше. Что-то внутри него (какое-то наитие) говорило ему что двигаться надо непременно на запад, следом за этим странным солнцем.
Пустыня стала ровной как доска. Барханы (или, может, дюны), еще недавно вздымавшиеся мелкими волнами до горизонта, вдруг закончились.
Кое-где виднелись кучки сухих грязно-зеленых лишайников. Кустистые или в виде накипи, они как фибриновая корка на заживающей ране покрывали обширные каменистые проплешины, самоотверженно обороняя от наступавшего песка эти с трудом обжитые пятачки.
Однажды он наткнулся на нечто, что нарушало его единение с пустыней и небом. Вносило диссонанс. Это нечто тянулось от края горизонта до другого края.
Когда он подошел поближе, то увидел тонкие прямоугольные пластины из черного материала. Они были сложены попарно в виде уголков и лежали горбом вверх. Каждая была длиной в несколько его ростов. По высоте "уголки" едва доходили ему до пояса. Ряды пластин были четко ориентированы в пространстве с востока на запад.
Он переходил от ряда к ряду, пытаясь разглядеть на горизонте край этого непонятного, но явно рукотворного, поля. И через несколько часов ему это, наконец удалось. Поле было действительно большое.
Съедобного ничего в этих пластинах не было.
Когда они закончились он, оглядываясь, продолжил свой путь на запад. Солнце пекло немилосердно.
Во время остановок, когда Безымянный совсем выбивался из сил, у него было время чтобы изучить содержимое всех коробок и напоясных мешочков.
Он усаживался на нагретый песок и флегматично перебирал нагруженные на него предметы. Самый большой из мешков был туго набит серыми ароматными кусочками в обертке из фольги. Концентрат. Пища.
В другом лежали мелкие диски из тусклого желтого металла.
Гладкие, с профилем человека, которого Безымянный никогда прежде не встречал (он знал это совершенно точно). Приобретают смысл только в месте, где есть другие люди.
Деньги.
В одной из коробок лежал в матерчатом чехле набор полых игл из очень твердого сплава (Безымянный пробовал одной сделать царапину на лезвии меча - осталась довольно глубокая борозда), в других лежали какие-то белые и желтые порошки в герметичной, маркированной латинскими буквами и цифрами, упаковке, сухая зелень в брикетах и неясного назначения инструменты: лезвия, какие-то трубки, зажимы. Когда он впервые коснулся этого, к нему пришло воспоминание, он попытался зацепиться за него, вытянуть из прошлого что-то стоящее.
Что-то, что было связано с этими инструментами и с тем, для чего они предназначаются, но вспомнить никак не удавалось, зато совершенно не к месту всплыла ничего не значащая фраза.
"Де жа вю"
Он пробормотал эти звуки потрескавшимися губами еще раз и снова взялся за пояс. Далее, если идти по часовой стрелке, шел небольшой кожаный чехол с рулоном какой-то рыхлой и очень чистой ткани, туго свернутой и наглухо упакованной в прозрачный пластиковый пакет. Он не мог вспомнить ее назначения. И это было всего обиднее, потому что лежало оно, назначение, на поверхности. Какая-то часть его личности, бодрая и многословная ранее, теперь спала в ожидании чего-то, каких-то важных событий, чтобы проснуться и снова зажить привычной жизнью.
Но для всего этого надо перейти пустыню.
Он должен это сделать. Не просто для выживания, но и для того, чтобы вернуть себе самого себя. Память.
Меч.
Рукоятка с тисненым на ней геометрическим рисунком. Какие-то точки, ромбы, колечки разного диаметра, дуги, ломаные линии разной толщины, наложеные друг на друга, они не выказывали никакого даже слабого подобия симметрии. Линии тонкие, тоньше волоса. Как микроскопические трещины.
Дисковидная гарда. Рисунок ломаных, кругов и россыпей точек на ней был похож на тот, что и на ножнах. Хотя была, впрочем, и еще одна деталь.
Ближе к краю диска располагался крохотный красный крестик.
Безымянный остановился, медленно извлек меч из ножен, лезвие было смазано густым и прозрачным составом. Состав неприятно пах и лип к пальцам. Ощущение было, словно меч сделан из дерева или твердого пластика. Ощущалась тяжесть длинной рукояти, узкое же (в два пальца шириной) прямое лезвие в руке не весило почти ничего. Очень необычный меч. И очень острый.
Он спрятал его в почти столь же невесомые ножны и утерся шейным платком.
Пить не хотелось, видимо концентрат каким-то образом утолял и жажду. Кусочки были очень сытными, но вкус, сладковатый до приторности, ему не нравился и есть не хотелось часто. Жевал он очень тщательно, старался обмануть голод.
Одного кусочка хватало часа на четыре, пока вновь не начинало тупо ныть в желудке. И тогда приходилось доставать новую порцию.
Солнце, вначале белое, теперь понемногу наливалось кровью и уверено клонилось к закату. Где-то справа, на периферии его зрения, время от времени начинало что-то мерно вспыхивать (он знал что это явление обозначают невнятным словом "фотопсии", только вот к_т_о обозначает?). Голова понемногу делалась тяжелой. Он не знал куда и зачем шел. Сколько это продолжалось и сколько еще осталось?
Память тупо молчала.
Глаза тупо изучали песок под мерно загребающими ногами.
Неожиданно для себя он пересек полузанесенную цепочку следов. Замер, ссутулившись. Постоял несколько секунд в замешательстве. Затем плюхнулся на песок и с кряхтением подтянул к себе подошву с рубчатым рисунком. Рисунок на подошве был тот же, что и на песке.
Он посидел какое-то время, понуро сгребая ладонью мелкий песок и снова возвращая его в родную среду.
Потом просто сидел без движения.
Когда, наконец, состояние прострации (он сообразил, то, что он испытывает называется именно так) ушло и сидеть стало утомительнее чем идти, он поднялся и побрел на запад. Опять.
Когда почти стемнело он набрел на развалины. Полуразрушенные, словно глоданые великаном, каменные стены со следами пуль (он не понял, что это следы именно пуль, пока не выковырял одну пальцем) без крыш, оконные проемы без стекол, лишь кое-где сохранились обрывки пленки. Все наполовину утопало в вездесущем песке.
Здесь он и решил устроиться на ночлег.
Укутавшись одеялом и зарывшись по горло в сухую, еще хранящую дневное тепло рыхлую среду, он реализовал свое решение. Становилось холодно, потому что воздух в этих горячих днем местах ночью закономерно быстро остывал. Сути этой закономерности он, конечно, вспомнить не мог. Да это было и неважно.
Во сне он опять слышал голоса. Смутные, они то шептали что-то, то напевали. Слова их песни, слова неведомого, а может и попросту забытого Безымянным, языка завораживали. На мгновение опять возникло ощущение знакомого. Безымянный до боли вцепился в него, попытался поймать, удержать. Но тщетно.
Звуки перекатывались по пустыне, перекликались эхом и, возносясь в небо, затихали там, потому что в небе не было ничего такого, от чего можно было, отразившись, снова вернуться на землю.
Во сне Безымянный, кажется, плакал.
Уже светало. Безымянный выполз вместе с одеялом из под слоя песка. Встал, поежился, сделал несколько нескладно-энергичных движений, попрыгал, разгоняя кровь в конечностях. Сел, толкнув ногой отвязавшийся мешок с концентратом.
В зияющее каменное окно без рам задувал прохладный ветерок и проникали первые лучи дня. Ветерок трепал лохмотья полиэтилена. Он поймал себя на мысли о том, что здесь подозрительно быстро светает. Взглянув на часы, он установил, что ночь продолжалась всего шесть с половиной часов. Изрядно разбухшее, как ему показалось, за ночь светило (он не мог пока заставить себя считать э_т_о солнцем) шустро поднималось в обрамлении жиденьких облаков над горизонтом.
В зрелище этом было что-то психоделическое.
Он сидел залитый малиновым светом восходящего газового шара. Думать не хотелось.
Остатки стен и песок вокруг были покрыты тонким инеем. Дыхание изо рта вырывалось паром и частично оседало на песке мелкими кристалликами. Человек поежился и подтянул к себе мешок с концентратом.
Какое-то время он сидел неподвижно, пережевывая чуть волокнистый кусочек. Затем поднялся, побродил по разрушенному дому, нашел и осторожно снял с окна большой кусок чудом неповрежденной герметизирующей пленки, бросил рядом с мешком.
Некоторое время Безымянный занимался тем, что ползал на четвереньках по песку, сгребая руками (сняв предварительно часы и перчатки) верхний его слой. Когда набралась достаточно большая куча, он начал рыть в ней конусособразную яму. Как только она достигла требуемой глубины (что-то около метра), а стенкам был придан оптимальный угол (45 градусов), он поставил на ее дно подобие глубокого стакана, которое было предварительно сложено им из куска той же пленки. Укрепил стакан в вершине конуса. Накрыл получившуюся конденсирующую установку полиэтиленом, натянул его, присыпал края песком, придавил их камнями, а в центр получившейся "крыши" водрузил глиняный черепок с таким расчетом чтобы пленка прогнулась под его тяжестью точно над емкостью для сбора влаги.
После всех описанных приготовлений он снова уселся на изрядно уже поднявшемся солнышке на успевший нагреться песочек и, насвистывая, вынул из набора самую толстую иглу.
Извлек из ножен меч. Посидел немного, любуясь лезвием.
Потом провел поперек него глубокую царапину. Ближе к рукояти.

***

Я сидел напротив Главного Барбудо (так я его для себя окрестил), обхватив покрытую коркой запекшейся крови (не моей) голову. За окном была черная хоть-ты-глаз-выколи ночь. Мне было жутко, холодно и тоскливо.
После того, как взлетел на воздух танкер, выкосив все живое вокруг метров на триста (сдетонировала взрывчатка, потом присоединились топливо и кислород), прихвативши с собой нашу бронетехнику, оба вездехода с пулеметами и мой кар, дела стали совсем плохи. Следом за танкером одна за другою красными цветками взорвались огневые точки, которые мы наспех обустроили в холмах над поселком. С ними погибли и оба снайпера.
В рядах бойцов нарастала паника. Без тенка мы пропали - в пустыне без воды-еды нас ждала верная смерть. Отступать нельзя, единственный шанс - лежащий перед нами поселок. Там можно запастись водой и уйти на той технике, что осталась. Ждать утра нельзя - после взрыва танкера людей в группе осталось хорошо если две трети. Запаса боеприпасов нету, в случае если "свиньи" навалятся скопом, нам крышка. Теперь-то я вижу, что в ходе моих мыслей был изъян, но тогда я был слишком ошарашен случившимся чтобы соображать трезво.
И я поднял ребят в атаку.
Как потом оказалось, напрасно.
То что творилось после этого я помню смутно. Видимо повстанцев в поселке оказалось действительно больше чем мы ожидали и они успели хорошо подготовиться к нашему визиту. Сквозь огонь из каждого здания на нашем пути идти было просто невозможно. Мы потеряли половину оставшихся людей еще не войдя в поселок.
Ребята падали, разорванные очередями из оконных премов, из-за баррикад и из вырытых прямо поперек улиц траншей. Земля ворочалась под нашими ногами. То тут то там она вспучивалась, унося в небо куски моих солдат. Я провожал их взглядом.
Проклятое время словно специально замедлилось для того, чтобы продлить этот кошмар, а если можно, то и растянуть в бесконечность.
Рядом поймал пулю в голову Демарти. Я упал и меня заливало его кровью.
Потерял оружие. Пополз.
Стыдно, конечно, но посмотрел бы я на вас, попади вы в семнадцать лет впервые под т_а_к_о_й перекрестный обстрел. Укрылся за покореженный перевернутый взрывом кар разведки. Там меня и нашла теплая волна от гранаты. Провалился в темноту.

Когда очнулся, все было уже кончено. Всюду ходили о_н_и. Подбирали брошенное оружие. Добивали зовущих маму раненых.
Я хотел застрелиться, но было нечем. Никому не пожелаю пережить подобное. Едва выполз из под машины, как молодой повстанец, мой сверстник, ткнул еще горячим стволом в шею и велел подниматься.
Тогда-то я и понял, что моя песенка спета.

***

Безымянный зарылся в теплый песок и впал в забытье. Был вечер какого-то там по счету дня. Сквозь забытье, как с другой планеты, ветер доносил отдаленные взрывы и стрельбу.
Некоторое время.
Шевельнуться или даже просто открыть глаза не было сил. Вскоре все стихло.
Вчера или позавчера он наткнулся на высохший труп человека в форме. Человек лежал лицом (или тем что от него осталось) вниз. Что-то словно взорвало его череп и испортило дыхательную маску. Зато баллон с кислородом оказался цел и, судя по индикатору на нем, почти полон. Еще один баллон торчал из заплечного мешка несчастного. Еще при нем оказалась фляга со сладким чуть кисловатым питьем и немного соли.
Безымянный проснулся чтобы справить большую нужду. Фекалий от концентрата было совсем мало. Если он просидит на такой диете хотя бы неделю, то, наверное, помрет от интоксикации собственным дерьмом, потому что кишечник перестанет передвигать такое малое его количество по направлению к выходу.
Ночью шел дождь. Безымянного разбудили холодные, слабо щиплющие кожу капли и он укрылся поверх одеяла с головой подобранным несколько дней назад (где, он не помнил) куском пленки. Свернулся в клубок. Уснул.

***

Бородатый что-то сказал своим и меня вытащили во двор. Я думал расстреливать.
Но меня провели мимо колонки с ручным насосом и втолкнули в какой-то ангарчик, где на песчаном полу не было даже матраца. Заперли.
Сквозь щель поверх стальных ворот я видел небо, которое из кромешно-черного стало светло-серым.
Близилось утро.
И я решил поспать. События прошедшего вечера и ночи вымотали меня настолько, что я почти сразу уснул.
Просто скорчился на песке и уснул.
Сон был как гранатометчик после боя. Такой же глухой

***

Безымянный шел, спотыкаясь. Он едва различал лишь кусок каменистой земли прямо под ногами. Сознание его сузилось до простой мысли-доминанты: никак нельзя останавливаться. Кроме земли Безымянный видел еще и свои ноги, механически передвигавшие тело, которое безвольно сотрясалось при каждом шаге.
Со стороны казалось будто он все время падал и как кукла подставлял по направлению падения то одну, то другую ногу. Вперед.
Только не останавливаться, потому что остановка для него означает смерть. У него больше не будет сил встать. Концентрат закончился вчера. Или позавчера?
В нем, в концентрате, видимо, содержался какой-то стимулятор нервной системы, потому что пока Безымянный его принимал, спать хотелось очень мало. Сейчас ему ничего так сильно не хотелось, как просто упасть и больше не подниматься.
Камень и песок незаметно превратились в чешую рептилии, то есть в потрескавшиеся от зноя плошки.
Это вообще-то был добрый знак, потому что это означало что пустыня вот-вот закончится, и что рядом, если сильно повезет, может оказаться источник воды, которая (вот уж верх везения) может даже оказаться пригодной для питья.
В какой-то момент Безымянный не удержал равновесия. То, что он падает, он даже и не осознал, просто колени подогнулись, а плитчатая поверхность поднялась на дыбы и сильно ударила его в лицо.
Стало тихо. "Белый шум" в голове унялся и все умерло.

Он лежал.
Его окружили люди.
Какое-то время люди беззвучно переговаривались. Затем переложили его на подобие носилок и понесли.
В тумане Безымянный еще успел осознать это и царапнул по глинистой черепице в поисках чего-то для него очень важного.
Один из подошедших, коренастый бородач, весь зашитый в кевлар, задержался чтобы подобрать короткий, в локоть длиной (2), клинок. Наполовину вытянул его из ножен.
На клинке блеснуло солнце. Обоюдоострое лезвие ближе к рукояти было покрыто неровными глубокими царапинами. Человек в доспехах насчитал их четыре.

(2) Единица измерения длины на Новой Европе, используется наравне с метрической системой. Равна примерно 48 см. Локоть здесь - это длина предплечья от кончика среднего пальца до локтевого сгиба (прим. автора).

Я очнулся от невежливого тычка под ребра. Кряхтя, повернулся лицом к причине беспокойства.
Уже давно рассвело и яркий свет лился через открытые ворота сарая. Надо мной стоял по пояс голый и по пояс же татуированный повстанец. Тело блестит от защитного геля. Бугай. Темные волосы убрал под подобие берета, из которого через отверстие на затылке торчит куцый сальный хвост. Загорелая почти дочерна морда в маске. В руках держит штурмовую винтовку, стволом которой, сволочь, и тычет меня.
- Чего надо? - голос у меня после всех потрясений ночи стал какой-то надтреснутый. Будто чужой.
На песок что-то упало. Варвар хрюкнул что-то сквозь маску, пихнул, сука, меня носком ботинка, вызвав новый приступ боли, и убрался, наконец, восвояси.
Скрипнули ворота, снова стало темно. Брякнула задвижка.
Ушел.
Наощупь я нашел большой кусок пресной лепешки. Съел ее и не почувствовал вкуса.
Только осознал насколько хочу есть.
Слегка тошнило. Правый глаз совсем заплыл, вид из него как из амбразуры.
Такое ощущение, будто на месте глаза и скулы возник небольшой саднящий мяч.
Потрогал. Больно, язва их побери.
Вспомнились детали ночного допроса.
Главный Бородач, которого все называли Серхио, на ломаном асси все допытывался по чьему такому приказу я сюда явился. Когда увидел под бушлатом мои офицерские нашивки и стигму легиона Истребителей на шее, совсем разъярился. Съездил по лицу, скотина, так, что вылетели воздуховоды и я на время отключился.
Пока валялся без сознания меня, по видимому, били ногами. Болит левый бок, может быть даже сломано ребро. Они по понятным причинам вообще не очень любят карательный корпус, а уж офицеров-то, да еще и дворянских сынков - тем более. Буду с собою честен, шансы мои на выживание выглядят сейчас сомнительными как никогда.
Этот Серхио и его кодла в поселке засели, видимо, уже давно. Может месяц, а может и больше. С тех пор как повстанцы, поддерживаемые Западной Конфедерацией, взяли верх в Эш-Ваале, а разведка впервые донесла о базирующемся в Шастрах бандитском отряде и до момента, когда меня вызвал к себе Шинода, прошло недели три, без малого месяц. Все это время командование формировало группы возмедия, да еще надо приплюсовать сутки с гаком пока вверенный мне батальон перебирался через пустыню.
И все это время эти сидели тут, будто нарочно поджидая нас. А может так оно и было на самом деле. Теперь уже не важно.
Им после уничтожения батальона имперских карателей (до сих пор в голове не укладывается) долго на месте сидеть не резон. Потеряв связь с группой, командование обязательно отправит сюда парней посерьезнее. И поболее числом чем я и моя горстка малообученых салаг.
Значит повстанцы сегодня-завтра уйдут. Что будет со мной?
С собою таскать будут вряд ли. Зачем им?
Убьют?
Скорее всего. Хотя, если бы хотели, то сделали бы это уже давно. Может еще надеются выудить какую-нибудь информацию?
Да нет, себе-то не надо врать. Мне им рассказывать нечего, так, мелкая сошка, а у них, по слухам, разведка работает ничем не хуже нашей. Есть, поговаривают, даже в окружении Президента их уши.
Потряс ботинками, из которых предусмотрительно выдернули шнурки, похлопал по карманам. Сволочи вывернули все: универсальный хронометр-компас, личную печать, идентификационную карту. Даже, блин, носовой платок.
Тоска.

***

Безымянный пришел в себя от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо.
Запах.
Запах пьяняще-чистого и влажного воздуха. Много кислорода. Слабый оттенок озона. А еще - не сравнимый ни с чем запах зелени.
Безымянный открыл глаза и долго привыкал к свету.
Над ним навис шатер из листвы.
Листва в пустыне? Может это и есть она, смерть? Если так, то воскресать ему совсем уже не хочется.
К нему склонилось лицо старухи.
Она что-то настойчиво повторяла.
Слово из двух слогов, что-то вроде "масхки", или "маскти". Трясла его и повторяла. А сил у него не было даже на то, чтобы повернуть голову.
Потрескавшиеся губы ощутили резкий холод, о зубы застучала фляжка. Полилась сладкая влага. Он инстинктивно сглотнул, когда рот наполнился. Еще раз, еще, еще. И потерял сознание.
Снилось что он продолжает идти через пески. Впереди садилось солнце. Только уже не местное, жирное и поутру кровавое, а настоящее, земное, солнце.
Задувал свежий прохладный ветерок.
Вдруг среди барханов показалась фигура в длинном до пят плаще.
Когда он и фигура сблизились, та сняла низко надвинутый серый капюшон. Под капюшоном ничего не было.
Они простояли так неопределенно долго, пока Безымянный, наконец, не догадался спросить.
- Кто ты?
Фигура без лица протянула руку. В руке был свернутый в трубку лист темного и гибкого чего-то. Безымяный взял его и повторил вопрос.
И фигура ответила.
- Масскти. Булькт.
Мир повернулся под ногами Безымянного. Перед глазами пронеслась бездна звезд, небо стало его дорогой и он отправился по нему как по тропинке среди скал-туманностей. Вслед ему неслось многократно отраженное "Булькт, маскти, маскти, булькт...".
Когда его путешествие подошло к концу из под звездной тропинки вынырнуло нечто большое, круглое и очень голубое. Лишь в следующую секунду он сообразил что видит планету.
Облачная пленка поверх замысловатого рисунка расколотого заливами материка и маленькие белые шапки на полюсах. Булькт.
Планета приняла его в свое лоно. Он проносился сквозь облака, свистел в ушах ветер. Холодный воздух набивался в легкие, чуть обжигая их. Перед ним развернулась панорама: горизонт, залитый розоватыми отблесками заходящего местного солнца, море под ногами, стремительно приближающиеся горы. За цепью гор плоская как блюдо унылая серо-зеленая равнина. Реки, озера, мелкие правильной формы рощицы, окружающие небольшие селения, поля, город, еще один, еще, пустыня, бесконечное плоскогорье. Площадка между скал. Линейка серых фигур в капюшонах. Маскти.
Он прекратил стремительный бег сквозь время и пространство. Замер перед шеренгой ожидающих.
Маскти. Булькт.
Холод, пронзительный холод. Голоса.
Булькт.
- Никто еще не переходил Зачин в одиночку.
- Выносливый... подождать надо.
- Времени нету ждать-то.
- Он обезвожен.
- Масскти (кто?) с ним... как-нибудь доедет.
Булькт, масскти
Мас-с-Кти? Булькт?
Безымянный развернул свиток перед шеренгой облаченных в серое. Сквозь черноту проступили зеленые буквы. Сложились в слова:

INTELLECTUAL BIONIC DEVICE/
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ БИОНИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО

Что-то до боли знакомое.
Картинку, похожую на эту, получали раньше при помощи примитивных "устройств вывода".
Дисплей на жидких кристаллах. Растровая графика.
Буквы тем временем неспешно сливались в объемное опалесцирующее изображение.
Покрытая координатной сеткой сфера. И пульсирующий на ней указатель.
Он сам. Его местоположение.
На сфере проступил рельеф. Опять гигантский материк, расколотый заливами на несколько фрагментов. Сфера распахнулась порезанной на дольки кожурой апельсина. Побежали строки текста.
Легенда карты.
Масскти.
Еще текст. И еще. Он уже не успевал следить за ним глазами. Затем постепенно привык. Текст начал ему подчиняться. Бежал то быстрее, то медленнее. Наконец остановился совсем. Побежал обратно, пока не достиг начала. Это было сообщение. Сообщение для него.
Булькт.

...ЗЕМЛЯ - НОВАЯ. "КОВЧЕГ" БОРТ №... ДОУНТЕ КИР АЛОНСОВИЧ... КОЛОНИСТ... КАПИТАН МЕДИЦИНСКОЙ СЛУЖБЫ... КОРПОРАЛЬНАЯ КРИОГЕНИЗАЦИЯ...

Масскти.
Булькт.
Треск помех в эфире.

- Я Двойник-1, вижу объект...
- Сопровождайте до входа в атмосферу. Ничего не предпринимать.

- Да просыпайся же ты, утребище! Вст`вай! - Безымянный снова открыл глаза. Старуха исчезла, вместо нее над ним склонился какой-то коренастый, заросший по самые глаза мужик и бил его по щекам.
Безымянный слабо застонал и попытался защититься. Его подняли за шиворот и посадили. Он медленно приходил в себя, а сознание (или подсознание) сквозь мутные его глаза уже фиксировало окружающее.
На переднем плане рожа с воздуховодом. Трясет его за плечи.
Листва исчезла. Вместо нее - убогое убранство единственной куполообразной комнатенки в глинобитной хижине. Стены переходят в низкий потолок и покрыты серой лоснящейся штукатуркой. Все трещины тщательно замазаны
Узкое оконце затянуто пленкой.
Пахнет потом и прелыми носками. Запах проникает под неплотно надетую маску.
Он сидит на нарах, из локтевой вены торчит катетер.
На штативе, сделанном из вешалки, болтается пластиковый мешок с раствором.
Взгляд вниз.
В углу комнатки баллон, крашеный кое-как синей краской. Рядом на полу булькает банка Боброва. Из аппарата гибкая трубка идет к прозрачной маске на его лице.
Большой пузырь медленно, словно нехотя, оторвался от кончика длинной иглы пронизывающей резиновую пробку и поплыл к поверхности воды.
Булькт.
Клапан редуктора вытолкнул излишек давления.
Масскти.
Порция увлажненного кислорода обожгла слизистую.
- Слышишь меня? Отвечай, ну!
Безымянный слабо промычал. Бородатый бесцеремонно сорвал с него маску, и та обиженно засипела. Массс!
- Д`вай уже, блин, оклемывайся скорее. - В ноздри Безымянному ткнулся мудштук воздуховода, больно царапнув слизистую. Зажим на мудштуке мягко впился в носовую прегородку. Безымянный болезненно поморщился.
Бородатый быстро пристегнул к его бедру баллон со смесью, затянул шнурки на ботинках. - Пошли давай, лежебока. Времени в обрез, долеживать п`том бушь.
Катетер из вены небрежно вынут и брошен рядом. Безымянный инстинктивно согнул руку в локте. Бородатый ее забросил себе на плечо и заставил ослабевшее тело вначале подняться, а потом и сделать несколько шагов. Оказалось, что он почти на голову ниже. Ничего еще не соображающего, его уже волокли-вели к выходу. Он успел сообразить, что из одежды на нем остались только штаны и пропитанная засохшим потом майка. Куда-то делся пояс со всеми вещами. Наручные часы остановились на трех тридцати. Ноги, еще плохо его слушающиеся, слабо переступали, почти волочились, по песчаному (или, может, просто жутко грязному) полу, оставляя на нем борозды.
Мужичок, тащивший его, был довольно силен. Или это просто о_н так ослабел и отощал? Взглянуть бы на себя в зеркало.
Мимо протискивались вонючие, несмотря даже на мудштук, люди с оружием. Впрочем от самого Безымянного пахло, кажется, совсем не лучше. Бородатый мимоходом выслушивал их, отдавал кому-то распоряжения по русски, вкрапливая в них словечки еще на каком-то языке. Вроде как на испанском.
- Этого гаденыша из "ка-ка" (из чего?) - р`сстрелять. Перфекте. Ага, тока ботинки с него сымите. Х`рошие ботинки, офицерские. Воду закачаете у восточной скважины. Си, да. Оружие трофейное раздать нашим, все лишнее - на телегу и цепляйте к моей броне. Все, выметаемся отсюда к едрене фене, мучачос...
По узкой, изрытой траншеями улочке валко пробирался к выезду из поселка пузатый бронетранспортер. Ревел надрывно дизель. Бегали женщины. Толпились чумазые и оборваные дети.
Завидев Бородатого с Безымянным на плече, дети окружили их и стали наперебой что-то вопить. Что именно вопят, Безымянный не понимал, язык был незнакомый, но - кажется - какой-то из славянских. Бородач остановился и нырнул свободной рукой в висящий на одной лямке заплечный мешок ("рюкзак", вспомнилось вдруг Безымянному).
Достал что-то большое, белое и рыхлое, видимо хлеб, передал самому старшему. Тот принялся делить на всех. Подзывает одного - дает кусок. Подзывает следующего. Бородач двинулся дальше, не дав досмотреть сцену. Безымянный разжал зубы и попробовал заговорить.
Для начала беседы он избрал вопрос, мучивший его очень сильно.
- Ка-как м-ме-е... о-овут?! - бородатый даже остановился от неожиданости. Броневичок был почти уже напротив них.
- Чего?!
- Зо-о-овут ка-ак, ...о-оворю?
- С`ргей меня звать! Но ты лучше зови Верг! Ты щас, это, спрашивай поменьше, бр`тишка, а ногами, наоборот, п`больше давай работай!
- Меня... не по-омню! - Безымянный усиленно помогал себе изъясняться свободной правой рукой, слабо тыча во впалую грудь.
- Чего?!
- Не помню ка-ак зовут!
- Чего? Тебе память отшибло, браток, а? Кир тебя звать! - Теперь ему приходилось надрываться, перекрикивая шум двигателя. - Кир Доунте! Все, пошли давай, в себя приходить позже будешь, а то ща как "карлики" п`набегут п`нашу душу, мало не п`кажется! Уходим мы!
- ...Ка-акие ...ще карлики?!
- К`ратели! Нас, п`ка м`тя ждали, чуть не отоварили тут по полной! Стой, ты, бр`ток, че, ваще в обстановке не ориентируешься, а? Ладно, п`шли давай, а ликбез я тебе п`том, по дороге уже, устрою! Щас нам выбираться надо скорее отсюда! Веришь, нет?
И они двинулись к притормозившему напротив них уродливо-футурного вида транспортному средству, которое уже оседлали человек пять одетых в лохмотья и до зубов вооруженных. Завидев Бородача с ношей, они стали дружно эти зубы скалить. Сергей помог бывшему Безымянному вползти на броню, после резво вскарабкался на нее сам. Застучал кулаком по люку. - Поехали, поехали!
И броневичок рванул с места, выпустив из под колес целый фонтан пыли. Пыль окатила с ног до головы случившихся рядом женщин и детишек, от чего последние пришли в неописуемый восторг.
За ворот неожиданно обретшего имя Кира, не дав тому свалиться под колеса, ухватилось сразу несколько рук. Послышался мат и смех. Бородатый обернулся и тоже непонятно чему оскалился. Проорал сквозь шум дизеля:
- Д`ржись за поручни, твою мать! - и после паузы. - Д`бро пожаловать в Новый Свет!
Атаев_Ренат