Прошу не судить меня строго) Сие есть ориджинал моего сочинения. Рейтинг я определять не умею) но тут все мягко и хорошо. И еще - я не умею делать "Читать дальше", поэтому прошу мне в комментах показать, как.
У меня еще есть... Если понравится, говорите
___________________________________________
_______________________________________
ОДИНОКОМУ БОГУ
Автор: Изгнанница
Рейтинг: PG-13
Жанр: angst, dark

Венерические болезни,
Бесконечно тоскливые ночи,
Телефонный звонок, как инъекция морфия…
Как мне увидеть тебя среди прочих?
Любовь как случайная смерть…


Помнишь, как это началось? Ты шел по городу, и…
Я не помню. Не хочу помнить. Ничего. Отвяжись от меня. Отвяжись.
Ты шел по городу…
Что еще было? Снег? И какое-то слово. Помнишь?
Да. Помню.
Боль. Я хотел боли.
Расскажи мне. Прошу тебя.
Я шел по городу… Я шел, скользя по замерзшей брусчатке, будто бы на коньках.
Помнишь, как в детстве ты бегал на каток?
Нет.
Какой это был город? Чужой, ненавистный тебе город… Роттердам? Лондон? Львов? Тебе все города – чужие…
Я помню людей. Людей – как войско, как солдаты в строю, они проходили мимо меня. они смотрели в меня и сквозь, и глаза их были ? как близнецы.
Я хотел боли и любви, которые сестры и не приходят друг без друга. Я хотел повторять имя, одно имя каждую секунду, вливать в него каждый вздох… Я хотел быть…
Какое имя, ты помнишь?
Я искал его. А город искал, кого бы растоптать, сжечь, сожрать в этот холодный день. Кого бы убить…
Любить…
Я помню, как падал… Я думал, он даст мне руку…
Это после. После.
Я видел храм. Soli deo honor et gloria – говорили врата. Одинокому богу… одинокому Богу хвала. Я видел крест, на котором распну себя сам.
Он сказал – вы достойны портрета, юноша. Вы достойны сотни портретов. Он рисовал за деньги на улице, на рыночной площади, но у меня не было денег. Снег падал на его рисунки, и они плакали.
Что это за чудо, Маттиас? – сказал кто-то рядом с ним, и я понял, что нашел.
Имя.
Маттиас.
Какой он был? Помнишь?
Я помню его дыхание. Его руки. Тонкие пальцы художника. Кисть, чуть вывернутая вправо. Пятна угля на мизинце. И его глаза. Цвета угля.
Я помню его голос, глубокий и чистый, когда он пел. Он приходил к храму Одинокого Бога и пел псалмы по латыни. А я сидел на ступеньках, усыпанных лепестками роз, и слушал.
Роз? Ты говорил – был снег…
Был снег. И розы были. Розы – я помню – нидерландские алые розы несла невеста. Невеста в белом песцовом манто. Она взошла к вратам храма и бросила свой букет к ногам замерзших хористов.
Зачем?
Она любила его.
Моего Маттиаса.
И он…
Какая она была? Ты помнишь?
Ее звали Марина. Я помню ее платья. Она носила черные платья из бархата. Дюжина одинаковых платьев.
Я сидел на ступеньках и смотрел, как Маттиас выходит из второго ряда хористов. Я видел, как лиловые молнии режут воздух между ним и Мариной.
Вот она, моя боль. Его губы, целовавшие меня, любившие меня, только меня каждую ночь, его песни и восемьдесят четыре портрета моего тела, и восемьдесят четыре дня беспредельного света – все это гибло и горело в лиловом огне.
Я помню, как встал со ступенек и подошел к ним.
Иди к своему мужу, ? сказал я ей. – Оставь нас.
Но молнии не исчезли.
Одинокий бог плакал на небесах.
Вот мой муж, ? сказала она. – Мне не нужен другой.
Этот мальчик, Марина, ? сказал мой художник, мой Пигмалион, мой ад. – Это чтобы ты ревновала. Чтобы ты поняла.
Я поняла, ? сказала она. Их руки сплелись, и круг этот было не разорвать.
Я помню, как падал… падал в бездну и тень, и хохочущие людские маски кружились вокруг меня, бедный мальчик, стыд и позор, – кричали они ? плачет, как девка, ? кричали они ? как… Я падал… я думал, он даст мне руку, но видел только растоптанные лепестки в следах его туфель.
Кто-то вытолкнул меня из толпы. Содомит, – кричали они – прочь от Божьего храма – и я запомнил это слово – содомит – красивое слово – ведь все это было игрой, театром для женщины – ты мой, Крис, мой навсегда, целуй меня, ангел, – все это было игрой…
Говори, Кристиан. Дальше.
Дальше не было ничего. Я видел, как горят его рисунки – она жгла их и выбрасывала в окно. Я видел свои плечи, свои бедра, прикрытые шелковым лоскутом, я видел свои смеющиеся глаза, и имя – Маттиас – и пламя, пожирающее его. Я проклинал ее, я выл, как волк, но черный бархат на тонких веревках в их комнате, горшки с цветами и ее глупая улыбка – я победила, я – говорили мне, что я обречен.
Обречен? На что?
Обречен
жить
дальше
в этом городе. Во всех этих городах. Я ушел от их окон и изрезал их город путями во тьму.
И ты до сих пор…?
Я разучился помнить. Я люблю тебя одного. Дай мне руку, ангел. Не смей падать.
Изгнанница
[показать]