КОНТРОЛИРУЕМЫЙ УЩЕРБ

АВТОР: Juxian Tang
ПЕРЕВОДЧИК: Murbella
БЕТА: njally. ВЫЧИТКА: Juxian Tang
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: Автор дала благословение на перевод.
ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Северус
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama, angst
КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: это сиквел к фику Amanuensis "And Just Plain Wrong".
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: изнасилования, экстремальная жестокость.
Хорошо подумайте, прежде чем приступить к чтению этого фика!

От Фрица: рейтинг не NC-17, a NC-21. И - да, фик Очень тяжёлый. Так что действительно стоит два раза подумать перед прочтением.

*Примечание автора*

"Контролируемый ущерб" ("Damage Control") - это сиквел к рассказу Amanuensis "And Just Plain Wrong" ("И все, что просто плохо"). Фик Amanuensis - это замечательное, талантливо написанное и невероятно сильное эмоционально произведение, которое однозначно заслуживает того, чтобы его перевели (поэтому, если кто-то это сделает, будет просто здорово). Если вы можете читать по-английски, прочитайте его обязательно. Я не могу его перевести - именно из-за того, какое эмоциональное воздействие оно оказывает. Если честно, я его даже перечитывать не могу.

Но чтобы понять, что происходит в "Контролируемом ущербе", попробую пересказать содержание "И все, что просто плохо".

Это вариант альтернативной вселенной (AU), в котором Вольдеморт победил. Он захватил Хогвартс, и теперь его верные Пожиратели Смерти (Малфои, Лестренджи, Нотт, Эйвери и т.д.) работают в Хогвартсе преподавателями. На самом деле, "преподаватели" - это одно название. Хогвартс используется ими, как публичный дом, где они могут делать с детьми все, что угодно, где ученики для них - просто сексуальные рабы. Естественно, слизеринцам создан режим наибольшего благоприятствования, гриффиндорцы страдают больше всех - а хуже всех приходится Гарри Поттеру, которого ненавидит Вольдеморт лично (ну, а остальные Пожиратели Смерти, естественно, стараются угодить своему повелителю).

Уроки в Хогвартсе превращены в фарс, который используется для того, чтобы назначить ученикам как можно больше взысканий (detention). Причем взыскания теперь состоят отнюдь не в том, чтобы мыть пол или чистить котлы. Сексуальное насилие, унижения и физические наказания - это то, что происходит ежедневно.

Единственный преподаватель, который несколько отличается от других - это Снейп (или, по крайней мере, Гарри хочется думать, что это так). Он не насилует детей. Он пытается продолжать их чему-то учить (хотя для остальных обучение уже давно стало фикцией). У него даже есть некие правила, не нарушая которые, ты теоретически можешь избегнуть наказания.

Рассказ начинается с того, что Гарри "отрабатывает" взыскание у Снейпа (то есть, получает определенное количество ударов розгой). В какой-то степени Гарри почти удалось примириться с ситуацией - по крайней мере, он думает, что научился вести себя так, чтобы не осложнять себе жизнь еще больше.

(Кстати, по-видимому, рассказ Amanuensis - это альтернативная вселенная уже 5-й книги, т.е., события "Ордена Феникса" там не упоминаются. Но сказать точно трудно. В "Контролируемом ущербе" я написала, что захват Хогвартса и победа Вольдеморта относятся примерно к середине 5-го года обучения Гарри.)

Возвращаясь с взыскания от Снейпа, Гарри натыкается на Драко. Драко теперь - сын нового директора Хогвартса (Люциуса) - и пользуется он этим на всю катушку. Вскоре появляется и сам Малфой, который походя замечает, что Снейп, видимо, стал слишком мягким, если наказывает Гарри так легко. Малфой насилует Гарри, одновременно пытаясь добиться от него, куда могла сбежать Гермиона. Но Гарри не знает о побеге, поэтому ничего не может рассказать.

Рон - товарищ Гарри по несчастью, и ему приходится проходить через свои собственные унижения. В то время как Гарри заставляют ходить без одежды, Рона наряжают в юбку и принуждают пользоваться косметикой.

Побег Гермионы оказывается неудачным. Ее ловят и возвращают в Хогвартс. В качестве наказания за попытку побега... на следующую ночь (ночь полнолуния) она должна подвергнуться насилию со стороны Люпина в виде оборотня. (Как упоминает Amanuensis, многие бывшие преподаватели Хогвартса захвачены в плен и содержатся в клетках в подземельях замка).

Гарри не может выдержать этой мысли - и обращается с мольбой о помощи к единственному человеку, который может ему помочь. Это Снейп.

Однако он так неудачно выбирает время, что в тот момент, когда Гарри умоляет Снейпа о помощи, в комнатах Снейпа находится Вольдеморт (который, кстати, выглядит молодым и красивым, как Том Риддл). Чтобы спасти себя, Снейпу ничего не остается, как только представить мольбы Гарри особой жестокостью, которую Снейп проявляет во время взысканий (плюс ко всему, Малфой уже донес Вольдеморту, что Снейп "слишком мягок" с учениками, поэтому Снейпу приходится доказывать, что это не так).

Снейп использует кнут, а затем насилует Гарри. А потом происходит самая тяжелая и отвратительная (но великолепно написанная) сцена, когда Снейп и Вольдеморт насилуют Гарри вдвоем. Одновременно. В одно и то же отверстие.

На следующую ночь Гарри приводят в комнату, где Гермиона привязана к каменной плите. Ему вручают баночку с экстрактом выделений волчицы, которым он должен намазать Гермиону так, чтобы этот экстракт заглушил ее человеческий запах. Тогда Люпин только овладеет ей, но не укусит и не разорвет (как это происходило с предыдущими жертвами).

В комнату втаскивают Люпина, и через минуту он должен стать оборотнем. На мгновение Гарри чувствует непреодолимое желание так и остаться рядом с Гермионой, не уходить за защитный экран - чтобы покончить с этим раз и навсегда. Однако он не может сделать это с Люпином - не может сделать так, чтобы его смерть была на совести Люпина. Он не может причинить боль Гермионе, заставив ее смотреть на его смерть.

Он уходит за защитный экран и смотрит, как Люпин превращается в оборотня и не может контролировать свои инстинкты.

"Он вспомнит этот момент потом. Потом - через несколько коротких лет, когда завершит семилетний курс в Хогвартсе - курс, который он научился называть просто "обучение", и даже без насмешки в голосе; потом - когда он будет стоять на коленях на помосте в Главном Зале, у ног Вольдеморта, который будет решать, позволить ли одному из Пожирателей Смерти выкупить его как личного раба или оставить для своей собственной отборной коллекции - Гарри вспомнит ночь, когда Гермиона была изнасилована оборотнем, как первый раз, когда он подумал, что умереть было бы легче, чем продолжать жить. Он не будет цепляться за это воспоминание; на самом деле, он попытается вытеснить его из памяти. Хотеть умереть было бы все равно, что сдаться. Все равно, что утратить волю. Все равно, что сломаться".

"Контролируемый ущерб" как раз и начинается с того момента, когда Гарри, закончив свой седьмой год обучения, стоит на коленях, ожидая решения своей участи.

Он не смотрит на меня, пока я иду к нему через пространство Большого Зала. Он стоит на коленях, ноги слегка расставлены, показывая широкое основание черного фаллоимитатора. Руки прижаты к бокам, так, как он приучен их держать: не пытаясь прикрыть себя. Волосы беспорядочно падают на лоб, наполовину скрывая опущенные к полу глаза.

Я вижу, как подрагивает при дыхании его живот; но лицо совершенно пустое, оно не меняет выражения, даже когда край моей мантии задевает его бедро.

Под взглядами стольких глаз – завистливых, жадных, выжидающих – я хватаю в горсть его спутанные волосы и оттягиваю голову назад, заставляя смотреть на меня. Глаза у него остекленевшие, зеленое стекло, за которым ничего нет; я не знаю, так ли это на самом деле, или это то, во что он отчаянно хочет всех заставить поверить.

- Ты слышал, Поттер? – Спрашиваю я мягко, но мой голос достигает каждого угла зала. – Теперь ты принадлежишь мне.

Мне не нужен ответ, эти слова предназначены не ему. Я протягиваю руку к его лицу и осторожно снимаю круглые очки. Я вижу, как его взгляд теряет фокусировку, становится каким-то ошеломленным, как он моргает и непроизвольно щурится. Я убираю очки в карман.

- Поднимайся, - я тяну его за волосы, заставляя встать на ноги. На мгновение наши тела почти соприкасаются: мое - одетое в черное, и его обнаженное: голая грудь и широко расходящиеся ребра, впалый дрожащий живот и мягкий член, болтающийся между ног. Яички подобрались вверх, и это единственный признак страха, который он не может скрыть.

Я толкаю его вперед, к краю помоста, и он останавливается там, не поднимая глаз.

То, что я делаю - нарушение приказа.

Инструкции были ясными, и я никогда раньше не проявлял неповиновения. Чего бы от меня ни требовали, я выполнял; моя верность никогда не ставилась под вопрос, моя способность служить никогда не оказывалась под сомнением. Это было непросто, выполнение некоторых вещей требовало всей моей воли. Но я все равно это делал.

Я бы отдал свою жизнь, не колеблясь, если бы именно этого от меня хотел Альбус Дамблдор.

Но на этот раз я не смог ему подчиниться.

Я помню слова Альбуса, они все еще звучат у меня в голове, произнесенные один раз, но неизгладимо оставшиеся в памяти. “Сейчас трудное время, Северус, трудное для всех и каждого. Чтобы выиграть, мы должны жертвовать, иногда жертвовать самым ценным для нас. Если ты готов, мой мальчик…”

Я сказал, что готов, и на самом деле думал, что так оно и есть. Я играл свою роль, как мог, целых два с половиной года. Я делал, что был должен. Даже когда это включало в себя то, о чем я не хотел потом помнить. То, с чем трудно было жить.

Но я жил, жил с этой тяжестью на душе, потому что именно этого хотел Альбус, а я бы сделал все, чего он захотел.

Однако сегодня, когда я стою в Большом Зале, глядя на мальчика, опустившегося на колени у ног Темного Лорда, голова опущена, плечи сгорбились, как будто на них давит невыносимая тяжесть – я не могу этого сделать.

Я не могу позволить ему умереть.

С ним столько всего сделали. Я не думаю, что есть способ, которым его тело не было бы использовано. Я не думаю, что осталось хоть что-то в его разуме, или душе – как бы вы это не назвали - что не было бы задето, вытащено наружу и искалечено. У него сейчас отупевшие глаза, наполненные пустотой неимоверной усталости, и губы - бледная ломаная линия - стиснуты так сильно, что в них не осталось цвета. Он выглядит так, словно не слышал, как обсуждалась его участь, делались ставки, рассматривались предложения.

Он выглядит так, словно слишком устал даже для того, чтобы хотеть жить.

Но я не могу позволить ему умереть.

Я знаю, что он умрет, если все продолжится так, как задумывалось. Возможно, не прямо сейчас, но это все равно случится, через несколько месяцев или дней. Его хотел получить Драко – и Люциус, скорее всего, уже пообещал ему, он же Директор. А Драко ненавидит Поттера, ненавидит с почти необъяснимой страстью – и эта ненависть, смешанная со своеволием, которое граничит с психозом - эта ненависть смертельна. Он уже успел зайти слишком далеко: с Гренджер. Возможно, девочка спровоцировала его сама, что-то уже было в ней непоправимо сломано после того неудачного побега и Люпина. Но все же это не меняло факта, что именно Драко совершил убийство – и что он может сделать это снова.

А если Темный Лорд решит оставить Поттера себе… Что ж, это гораздо хуже. Я знаю, что он делает со своими рабами, когда устает от них.

Все умирают, я знаю. Я знаю, что могу погибнуть каждый день, стоит мне сделать ошибку. Иногда мне кажется, что я не могу дождаться этого. Но по какой-то причине мысль о том, что мальчишка умрет вот так… Этой мысли я вынести не могу.

Как бы там ни было, он не заслуживает, чтобы его замучили до смерти или уничтожили случайным взмахом волшебной палочки мстительного отродья.

“Я знаю, как обстоят дела”, - слова Альбуса, последнего его послания, снова звучат у меня в голове. “Не могу описать, как огорчает меня мысль о том, чтобы отдать мальчика. Но ситуация этого требует. Фактически, это принесет долгожданный успех нашей борьбе. Твое задание – сделать так, чтобы Вольдеморт выбрал Гарри для себя. Убедить его, если необходимо”.

Я так и собирался сделать. Даже заготовил маленькую речь, намереваясь слегка подтолкнуть Темного Лорда в необходимом направлении, заставить его думать, что это его собственная идея. Впрочем, я не считал, что это вообще понадобится.

Но вместо этого я выступил вперед и заявил требование на Поттера для себя. И Темный Лорд отдал его мне.

Не знаю, из-за моих ли воспоминаний в Омуте Памяти, показанных ему – свидетельствующих, что у меня есть причина ненавидеть Поттера и что я хочу отомстить ему лично за то, что со мной делал его отец. Или же потому, что я почти никогда ничего не просил, и он доволен возможностью исполнить мою такую редкую прихоть. Он сказал, что Поттер мой. Точнее, мой на данный момент, поскольку Темный Лорд вполне может изменить свое решение.

И, по крайней мере, сейчас, в этот самый момент, Поттер не умрет.

Даже если я буду не в состоянии уберечь его от всего остального.

- Наслаждайся своей наградой, Северус, - произносит Темный Лорд. - Я надеюсь, что ты получишь большое удовольствие. Возможно, это даже сделает тебя менее мрачной личностью.

Я уважительно кланяюсь, пробормотав:

- Благодарю, Мой Повелитель.

В толпе собравшихся раздаются смешки и шепот одобрения попытке Темного Лорда пошутить; даже Люциус осмотрительно цепляет на лицо маску уважительного веселья. Драко, впрочем, все еще выглядит рассерженным, продолжая бросать на меня гневные взгляды.

Он весь последний месяц вел себя так, будто Поттер уже принадлежит ему. На мгновение воспоминания одолевают меня, и я пытаюсь отбросить их прочь: Драко со своими приятелями, нагнув Поттера над столом во время перемены, вытаскивают проклятый фаллоимитатор из него и с силой пихают обратно. У Поттера белое лицо, его губы прокушены до крови, но с них не слетает ни звука.

И я прохожу мимо, будто ничего не замечая.

Да, я знаю, что поступал так, как был должен – и буду продолжать это делать; в каждой ситуации буду действовать так, как необходимо для выполнения моего задания.

Но есть единственное, чего я сделать не могу.

Прости, Альбус, не могу.

- Прошу прощения, кажется, мне досталось нечто, желанное столь многими, - говорю я, бросив взгляд на Малфоев, мой голос слегка насмешлив. – Но я попытаюсь найти способ компенсировать это разочарование, поверьте мне. Могу я предложить нечто вроде представления, мой господин?

Темный Лорд прикусывает уголок рта – юного, свежего рта - будто скрывая улыбку. Но я знаю, что он доволен. Я оправдываю его ожидания.

Главное – не позволить себе колебаний, даже на мгновение, не позволить себе признать, что я хочу сейчас быть где угодно, но только не здесь, хочу, чтобы мы были далеко отсюда – я и Поттер. Просто исчезли, просто прекратили здесь находиться, испарились из Большого Зала, полного людей, которым я должен угождать и подыгрывать, используя его тело и находя в его душе место, где еще могу причинить ему боль.

Потому что именно этого от меня хочет Темный Лорд. Это цена за то, что он отдал мальчика мне.

Ну что ж, по крайней мере, я знаю, как контролировать ущерб, который причиню сам.

Я вытаскиваю из кармана флакон, открываю его и подношу к губам Поттера.

- Пей, раб.

Он так приучен повиноваться, страх перед тем, что случится даже при намеке на неповиновение, вбит так глубоко, что он просто открывает рот и без колебаний глотает.

А может, он думает, что с ним уже нельзя сделать ничего хуже того, что уже сделали.

Он ошибается, конечно.

Проходит всего несколько мгновений, прежде чем зелье начинает действовать – и его глаза удивленно распахиваются, в них недоумение. Он не двигается, но руки, висящие по бокам, сжимаются в кулаки. Я вижу, что глаза всех присутствующих направлены на него, на его быстро наливающийся член. Маска пустоты на его лице на секунду пропадает, по нему идет рябь унижения. Я вижу, как мышцы на его ногах напрягаются, а ягодицы подбираются, когда он стискивает фаллоимитатор внутри себя, пытаясь найти неожиданный источник удовольствия.

Я знаю, что пройдет всего несколько минут, прежде чем растущее наслаждение сменит ненасытная жажда… и еще немного времени, прежде чем он поймет, что ничто не удовлетворит эту жажду, не важно, как много и как сильно будут вонзаться в него.

- Маленький педик, - смеется Темный Повелитель.

Я касаюсь спины Поттера, подталкивая его к столу. У него горячая кожа, и я чувствую, как под ней мелко вибрируют мышцы. Он очень сильно прикусывает губу, и это, наверное, единственное, что позволяет ему удержаться от вскрика.

И только понимание, что он будет наказан до полусмерти, удерживает его от того, чтобы прикоснуться к себе.

- Ложись на спину, - я указываю на стол.

Он залазит. Его грудная клетка бешено вздымается, а лицо, бледное, с пылающими щеками, хранит странно покорное и страдающее выражение. Он выглядит как человек, который готов к хирургической операции – но к операции, которая будет проводиться при полном сознании. Я легко касаюсь его колена, и он раздвигает ноги, как уже делал много раз.

Зрелище абсолютно непристойное, его ягодицы раздвинуты широким основанием фаллоимитатора, а бедра уже начали свой слабый танец нетерпения, слегка поднимаясь – приглашая, умоляя. Я вытаскиваю фаллоимитатор, и он ахает, резким прерывистым вздохом, будто я причинил ему боль – и, да, я полагаю, это больно. Быть пустым в его состоянии очень больно.

Его анус полностью не смыкается, багровый и подрагивающий, широко растянутый.

- Подождем несколько секунд, - говорю я окружающим – моим “коллегам”.

Они выглядят заинтригованными, у них жадные взгляды, но я не позволяю обнаружить свое отвращение. Не думаю, что вообще имею право так называть это чувство, учитывая, что я делал, и что я делаю. Я смотрю на Поттера и вижу, что движения его бедер становятся более заметными, он сжимается более сильно. По лбу текут ручейки пота. Я касаюсь его ануса кончиками пальцев, и он с готовностью смыкается вокруг них, пытаясь поймать их.

Я слышу чей-то смех.

Я знаю, как действует это зелье на его тело, вижу, как напрягаются мышцы пресса, как его соски становятся твердыми и ярко-розовыми. Эта жажда угнездилась не только внизу живота, она распространяется по всему его телу.

- Поттер, - говорю я. - Чего ты хочешь?

Я много раз слышал, как он умоляет, чтобы его трахнули – заткнули, наполнили, впихнули, слова слетают с его губ без перерыва, самые непристойные из всех. Но, возможно, он никогда не хотел этого так сильно, как сейчас.

Вот почему, наверное, он не отвечает.

- Скажи мне, чего ты хочешь, - повторяю я.

Я должен сделать так, чтобы все сдвинулось с места, чтобы все быстрее закончилось – у меня нет сил возиться с его вновь-приобретенным упрямством. Другое зелье, скользкое, течет на мои пальцы, и я сую их в него, нахожу его простату, массирую ее.

Его тело выгибается, когда он чувствует это, глаза становятся громадными и черными – я знаю, что это жестоко, но, по крайней мере, это сломает его наверняка.

Так и происходит. Меньше, чем через две минуты, он начинает всхлипывать и бормотать, извиваясь на столе, ноги пытаются сомкнуться, но он не смеет это сделать.

- Пожалуйста, пожалуйста, сэр, сделайте что-нибудь… пожалуйста, разрешите мне себя потрогать… пожалуйста, прикоснитесь ко мне… пожалуйста, пожалуйста, трахните меня…

- Мой Повелитель, - я отступаю в сторону. – Один момент, он так растянут, что это не доставит Вам никакого удовольствия.

- О, Северус, - Темный Лорд выглядит исполненным сожаления, но я вижу, как он доволен. – Ты очень великодушен. Разве ты не собираешься пользоваться им сам?

- У меня будет для этого достаточно времени, мой господин, - я склоняю голову. Они знают, что я гораздо больше интересуюсь скользкими тварями в банках моей лаборатории, чем юными телами. Конечно, я могу применить, когда это необходимо, определенные заклинания - такие существуют, как и заклинания для продления эрекции, и каждый “учитель” мужского пола в Хогвартсе их использовал. Но моя репутация человека, воздерживающегося по собственному выбору, позволяет мне игнорировать такого рода порядки.

Я взмахиваю палочкой, и анус Поттера резко сокращается, до почти нормального размера, напоминающего нетронутый вход. Это принудительное сжатие должно быть болезненно, он слегка дергается и ахает – но затем его ноги раскидываются шире, даже когда он смотрит с отчаянием, как Темный Лорд устраивается между его бедер.

Темный Лорд входит в него, и голова Поттера запрокидывается назад, горло конвульсивно двигается, будто он пытается заглушить крик.

- Почти как девственник, - говорит Темный Лорд. – Напомни мне об этом заклинании после, Северус. Я, возможно, захочу его использовать почаще.

Спорю, что захочешь.

Его бедра работают, двигая член туда и обратно. Я вижу, как его длинные ногти, заостренные и отполированные до блеска, впиваются в бедра мальчика. А Поттер, кажется, этого не замечает, он движется навстречу вбивающемуся в него члену, рот полуоткрыт, с губ слетают бессвязные крики.

Я смотрю, как он насаживает себя на член человека, который убил его родителей, и говорю себе, что делаю это ради него.

Я делаю это, чтобы не позволить ему умереть.

Когда это стало для меня важным? В тот раз, когда я погружался в его тело одновременно с Темным Лордом – после того, как он пришел ко мне в апартаменты и умолял, обещая сделать все, все что угодно – тогда мне было еще все равно. У меня были приказы от Альбуса, ответственность за выполнение задания – и мальчишка, так чудовищно выбрав время, угрожал все разрушить.

Но где-то в середине этих двух с половиной лет, пока он оставался в Хогвартсе игрушкой для траха для каждого Пожирателя Смерти, которому хотелось попользоваться его телом – я полюбил его. Просто это случилось слишком поздно – это случилось, когда его глаза уже стали пустыми и безжизненными.

Но это не имеет значения. Мне не нужно обожание Поттера. Все, что мне необходимо – что я чувствую, что не смогу отдать – несмотря на планы и команды Альбуса – это его жизнь.

Я смотрю, как Темный Лорд наклоняется над мальчиком, прядь прекрасных волнистых волос падает на лицо Поттера – и снова задумываюсь, прав ли Альбус в своих заключениях.

Он сказал, что существует пророчество о том, что они – Поттер и Темный Лорд - связаны вместе. И нахождение рядом с Поттером, со своим избранным врагом, что-то меняет в Темном Лорде. Делает его слабее, вытягивает силу, окунает ее в эту ненависть и растворяет. Каждый раз, когда он дотрагивается до мальчика, часть его силы исчезает. Он не знает этого, но чувствует себя зависимым, ощущает невольное желание повторять это снова и снова.

“Это ли не честный обмен?” - Вспоминаю я голос Альбуса, его вопрос. - “Жизнь одного ребенка – даже нескольких детей – ради безопасности тысяч. Гарри удержит его от победы над миром” - и - “Это только временная мера, Северус. Только пока мы соберем наши силы”.

Я помню тот ноябрьский день, выходной в Хогсмиде, когда мы позволили Хогвартсу пасть. Лишь несколько преподавателей и младшие ученики оставались в школе, так что, когда Пожиратели Смерти атаковали, все оказалось просто. И когда остальные студенты вернулись в школу, их уже ждали.

Принесли в жертву.

Учителя, которые сражались, были казнены, а тех, кого пощадили, заперли в камеры в подземельях. А я занял свое место среди моих новых “коллег”.

И “веселье” началось.

Сумасшедшие, они все сумасшедшие, думаю я временами, те, кто “преподает” сейчас здесь. Трудно поверить, что они действительно пошли на это. Я готов биться об заклад, что эти люди воображают себе, что управляют всем миром, руководя школой. Но большинство из них только что покинули Азкабан, и я думаю, что время в тюрьме отразилось губительнейшим образом на их рассудке.

Пожалуй, за исключением Малфоев. Малфои – это совершенно другое дело.

Кроме того, Темный Лорд всегда заставлял людей подчиняться его желаниям. И если он хочет, чтобы они “преподавали” в Хогвартсе… Наверное, он тоже не в самом в здравом рассудке, по крайней мере когда это касается Поттера.

Я помню слова Альбуса. “Неужели лучше, если в битве погибнут сотни, чем если один отдаст свою жизнь?”

Интересно, он именно это сказал родителям Гренджер? Или вообще не оповестил их о смерти дочери?

И сейчас Альбус думает, что если Темный Лорд доведет свою странную связь с Поттером до логического завершения - *убив его* - этим он разрушит самого себя. Утратит силу настолько, что его можно будет брать голыми руками.

И Орден не понесет ненужных потерь. И победа будет нашей.

Раньше я не сомневался в мудрости Альбуса. Но только на этот раз – может быть, самый важный для всех – я задумываюсь, а что, если он ошибается. Что, если пророчество ошибочно? Что, если смерть мальчика ничего нам не даст? Что, если он умрет зря?

Но страшнее всего то, что в любом случае я знаю: даже если Альбус прав и пророчество правдиво, я все-таки продолжу то, что начал. Я не хочу, чтобы Поттер умер.

Я могу смотреть, как его берет весь мужской состав Хогвартса, но я не могу позволить ему умереть.

И когда Темный Лорд кончает, я приглашаю остальных занять его место – до тех пор, пока мальчишка не оказывается стерт изнутри до крови, но так и не может прекратить вскрикивать при каждом толчке следующего члена – десятого? двадцатого? – входящего в него. Это все равно не помогает, он нуждается в большем, и открывается для них, а его тело принимает и принимает каждого...


* * *
Когда все заканчивают, Темный Лорд тоже уходит. Ленивый взмах ресниц дает мне понять, что он мною доволен.

- А теперь, джентльмены, оставим Северуса наслаждаться его трофеем, самое для этого время.

Получив его разрешение – вступившее в законную силу – я подхожу к Поттеру, пока остальные выходят из Большого Зала. Драко все еще возмущенно на меня смотрит, несмотря на то, что тоже получил свою долю удовольствия.

Поттер лежит на столе, ноги широко раскинуты в стороны, сперма и кровь сочится из его растянутого ануса – никто не беспокоился, что может порвать его еще больше – а его грудь вздымается в отчаянных, судорожных рыданиях.

У него все еще стоит.

- Mobilicorpus, - говорю я.

Его тело поднимается, руки и ноги подергиваются, пока я левитирую его рядом с собой. Такой способ передвижения унизителен для того, кто находится в сознании. Но я не думаю, что он может идти – и не имею причин щадить его достоинство… не то, чтобы там было, что щадить.

В моих апартаментах я отпускаю его, и он падает на пол, дрожа и задыхаясь. Его бедра конвульсивно содрогаются, подаваясь вперед, ноги снова раскидываются в стороны. Он выглядит измученным и двигается как марионетка, которая не может остановиться по собственной воле. Его член опух, почти синий и выглядит болезненным – они терли его, пародируя попытки довести до оргазма. Но, конечно, это было невозможно.

Я подхожу к комоду, беру флакончик и сую ему под нос.

- Пей.

Он дрожит и смотрит на меня, в его близоруких глазах затравленное выражение, они исполнены такого ужаса, что я хмурюсь. Он стискивает зубы и трясет головой, пытаясь подтянуть колени как можно ближе к груди, раскачиваясь и подвывая почти как животное.

- Прекрати, Поттер. Выпей это. Здесь противоядие. Оно все прекратит …

Я вижу, что он меня не понимает. И разговоры с ним – просто потеря времени.

Мерлин знает, я не хотел этого делать. Я не хочу начинать с подобного. Но разве я уже не начал? И с гораздо худших вещей.

Я хватаю его за плечи, он начинает вскрикивать и пытается вырваться. Я с силой прижимаю его к полу, придавливая руки, прижимая его плечи коленями. Он бешено брыкается, жалкие остатки самоконтроля исчезают, и он бессвязно рыдает сквозь стиснутые зубы. Его тело подо мной горячее и костлявое, и у него не хватает сил, чтобы спихнуть меня с себя.

Я ловлю его лицо и зажимаю нос, пока он не делает одного-единственного вдоха. Но я уже готов, прижимаю горлышко флакончика к его зубам и выливаю содержимое в рот.

Он задыхается и заходится в кашле, бешено содрогаясь, но некоторое количество зелья все же проскальзывает в горло.

Я продолжаю удерживать его – и вскоре чувствую, как напрягается в одном мощном спазме его тело подо мной. Это продолжается несколько секунд, может, минуту, а потом Поттер обмякает, вялый и несопротивляющийся.

Я встаю с него, запрещая себе думать о том, как его тело ощущалось под моим. Есть вещи, которые я должен и буду продолжать делать. Но получать удовольствие от этого - это совсем другое. Я клянусь своей собственной жизнью, что не допущу такого.

Он лежит, распростершись на полу, ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Он выглядит таким измотанным. Его жуткая эрекция пропала.

- Лучше? - спрашиваю я. Он не отвечает. Я не знаю, слышит ли он меня. – Поттер, - продолжаю я. - Я хочу, чтобы ты принял ванну.

Он никак не реагирует на мои слова, и я не знаю, зачем я разговариваю с ним. Он, должно быть, привык, когда с ним делают все, что угодно, безо всякого спроса.

- Mobilicorpus.

Он дрожит, когда поднимается вверх и плавно движется вперед. Я опускаю Поттера в ванну, включаю воду, забрызгивая его. Он съеживается в самом дальнем углу ванны, как будто вода причиняет ему боль, обняв колени и уткнув в них лицо. Через некоторое время я понимаю, что он не собирается шевелиться – и почему-то я не хочу приказывать ему. Я беру душ с крюка и начинаю поливать его водой.

- Она не горячая, - говорю я рассудительно, – правда?

Кажется, мои слова проникают в его сознание. Голова слегка покачивается, хотя он все еще не смотрит на меня. Но его голос кажется почти нормальным, почти контролируемым; он мог бы меня обмануть. Если бы я не знал лучше.

- Нет. Сэр, - говорит он.

Он распрямляется с заметным усилием, то ли от того, что все его тело болит, то ли потому, что хочет оставаться в этом положении, свернувшись в комок. Он тянется к душу, и я передаю ему его. Его рука так сильно дрожит, что он его роняет.

Я снова поднимаю душ.

- Встань на колени, - говорю я. – И раздвинь ноги.

Мне нужно смыть с него их сперму. Лицо Поттера не меняется, пока я это делаю. Вероятно, он не ощущает больше вообще никакого стыда. Было бы идиотизмом злиться по этому поводу. Особенно учитывая, что я – один из тех, кто послужил этому причиной.

Мне интересно, думает ли он о моих словах, о том, что я якобы хочу отомстить ему за то, что делал со мной его отец – понимал ли он вообще, о чем я тогда говорил. У него такое пустое, бессмысленное выражение лица, по-совиному моргают глаза.

Я закрываю краны. Поттер стоит на коленях в ванной, вода обтекает его лодыжки. Она еще слегка розовая, у него до сих пор идет кровь. Я раздумываю, стоит ли поднять его за руку, но на предплечьях у него целое кольцо синяков.

- Можешь встать? – спрашиваю я. Он кивает и поднимается на ноги. Вода бежит с повисших сосульками мокрых волос.

Я передаю ему большое полотенце, и на мгновение он смотрит так растерянно, словно не понимая, чего я хочу. Затем заворачивается в ткань. Он дрожит. Вода была теплой, но он все равно дрожит.

- Идем со мной.

Он медленно бредет в спальню. Его глаза не меняют выражения, когда он видит кровать.

- Садись, - говорю я. Есть ли хоть что-то, что он не сделает, если я прикажу? Он когда-нибудь меня ослушается? В нем так много сломано… Но все, что я делаю, - ради того немногого, что, как я надеюсь, еще уцелело.

Он садится на кровать, ноги касаются пола. Я иду в гостиную и возвращаюсь с тремя флаконами и стаканом воды.

- Выпей их. Сначала красный.

Мне очевиден его страх. Он, наверное, никогда не примет больше ни одно зелье без этой реакции. Его рука дрожит, пока он тянется к первому флакончику.

- Да ради Мерлина, Поттер, - говорю я. – Это всего лишь болеутоляющее, исцеляющее зелье и снотворное.

Почти невероятно, но я вижу призрак ухмылки на его губах, гримасу, в которой нет ничего от юмора. Его голос звучит безжизненно:

- То есть вы хотите, чтобы мне не было больно, чтобы у меня все зажило и чтобы я хорошо спал. Сэр.

То, с каким выражением произносит он это “сэр”, само по себе почти оскорбление – и несколько лет назад я бы разъярился, услышав это. Но сейчас я почти доволен. Мог ли я когда-либо представить, что буду счастлив видеть Поттера все таким же дерзким?

- Пей.

Его лицо искажается, когда он глотает исцеляющее зелье. Я киваю на стакан с водой, и он запивает. Последний флакон, и я показываю на подушки движением подбородка.

Снотворное действует моментально. Я вижу, как его ресницы становятся тяжелыми и трепещут в попытке держать глаза открытыми. Его лицо выглядит почти детским в этот момент, и я стискиваю зубы.

- Под одеяло. Быстро.

Он повинуется, скорее всего, потому, что у него нет больше сил сопротивляться, – проскальзывает под одеяло, ложится на спину, и его ресницы больше не поднимаются.

У него лицо очень молодого человека, очень бледное и очень усталое, однодневная щетина, губы кривятся слабым трагическим изгибом.

Я подтыкаю вокруг него одеяло и гашу свет. Зелье продлит его сон до самого утра.

В ванной я крепко стискиваю раковину, внезапно почувствовав нахлынувшую на меня усталость, от которой слабеют колени. Держусь и жду, пока перед глазами перестанут летать черные мушки, и я смогу снова увидеть свое темное, суровое отражение в зеркале.

Ты хоть знаешь, во что ты впутался, Северус, спрашиваю я себя. Ты предал доверие Альбуса. Ты решил, что это хорошая идея – играть против Темного Лорда самостоятельно. И даже больше, - отныне именно ты будешь тем, кто станет нести ответственность за все, что случится с Поттером.

Ты должен будешь причинять ему боль – если хочешь защитить его. Сумеешь справиться?

А затем я вспоминаю тот день, когда он стоял в моем классе, обнаженный – ему запретили носить одежду целый месяц к этому времени – и желто-коричневые ручейки текли по его ногам. Потому что Крэбб и Гойл за день до этого брали его на отработку взыскания, и его анус больше не закрывался после того, что они с ним сделали, пользуя вдвоем в одно отверстие. Вне всякого сомнения, это развлечение стало популярным после того, как Темный Лорд завел такую моду.

Забини смеялся, Уизли выглядел убитым, а я ничего не мог сделать, только выглядеть таким же довольным, как и все слизеринцы.

А после этого Люциус засунул в него этот фаллоимитатор, как он сказал, “чтобы предупредить подобные вещи в будущем”.

Контролируемый ущерб. То, что я могу сделать. И эта мысль заставляет меня не испытывать сожалений о принятом решении.

Я умываюсь и иду в спальню. И проскальзываю под одеяло на другом конце кровати.



* * *
Я просыпаюсь резко, как от толчка. Еще очень рано, но мне следовало этого ожидать. Поттер в моей постели, он не спит и лежит очень тихо. И эта бесшумность беспокоит меня больше всего.

Когда он проснулся? Снотворное должно было действовать дольше. Но ему, наверное, слишком больно. Я не вижу причин продолжать спать, поэтому встаю с постели и, не глядя на него, быстро накидываю халат.

Я отдаю домовым эльфам приказ принести завтрак, и когда я одетый выхожу из ванной, поднос уже здесь – огромный и весь заставленный едой.

Учебный год закончен; для Поттера больше нет необходимости появляться в Большом Зале на завтраки, говорю я себе. Если только мне не прикажут привести его.

- Прекрати притворяться, Поттер. Сядь и завтракай.

Я ставлю поднос на кровать, когда он исполняет мое указание. На его лице упрямое выражение, он бормочет что-то вроде того, что он не голоден.

- Ешь, Поттер, - мой голос достаточно холоден, чтобы лишить его желания со мной пререкаться. Я смотрю, как он наливает себе кофе и начинает апатично жевать тост. – Поттер.

Он смотрит на меня. Без очков его лицо выглядит незащищенным, странно уязвимым. Я не думаю, что он в состоянии разглядеть выражение моего лица.

- Я хочу, чтобы ты очень внимательно меня выслушал, - говорю я сдавленным голосом, стиснув руки за спиной. Он не видит, как я до боли сжимаю пальцы. – Тебя отдали мне.

- Я знаю, - бормочет он.

Я должен дать ему пощечину за то, что он перебивает меня – указать ему на его место. Но почему-то я не могу заставить себя это сделать.

- Если ты проявишь неповиновение или будешь перечить мне, я тебя накажу, - говорю я. – Кроме того, я буду наказывать тебя не реже, чем раз в три дня независимо от твоего поведения. – Потому что от меня этого ждут. Потому что я буду обязан появляться с тобой на публике, и на тебе должны быть следы побоев. Я не говорю этого вслух, конечно. Вместо этого в качестве объяснения добавляю. - Чтобы держать тебя в узде. Ты должен будешь оказывать услуги определенного свойства по просьбе моих коллег и по моему решению. А еще ты будешь оказывать упомянутые услуги мне, публично и наедине. Это ясно?

Говоря проще, я буду бить его, и позволю остальным его насиловать, и буду насиловать его сам. Это единственные обещания, которые я могу дать. Все остальное неопределенно.

В самом начале я верил, что если я приму твердое решение не делать чего-то, то смогу сдержать свое слово – и это, по крайней мере, даст мне иллюзию здравого рассудка, иллюзию контроля. Например, не прикасаться к студентам в сексуальной манере. Я не могу заставить остальных не делать этого - но это же мои *студенты*, это же *дети*, в конце концов. Даже, несмотря на то, что Альбус и сказал, что я могу делать все, что должен, выполняя свои обязанности.

Ну что ж… вы знаете, что бывает с благими намерениями.

- Да, - безразлично произносит Поттер.

Правильно. Что для него в этом нового?

- Ты можешь одеваться, пока находишься в моих комнатах, - продолжаю я. – Я послал за твоими вещами.

Ничего не меняется в его лице, он продолжает грызть тост. Я вижу, как мерно поднимается и опадает его живот, полуприкрытый одеялом.

- Естественно, если кто-нибудь придет сюда с визитом, или мы выйдем отсюда, ты должен быть обнаженным. Твоя палочка хранится у меня, - говорю я. - Полагаю, ты знаешь об этом.

Пока он был студентом, ему позволялось применять некоторые заклинания – совсем немногие, конечно. Но теперь это прекратится. Рабам не позволено иметь волшебные палочки.

Его ресницы, кажущиеся чернильными, медленно опускаются, и чуть-чуть приподнимаются снова.

- Ты можешь спать на диване в гостиной, - продолжаю я. - Если хочешь.

Впервые что-то вроде удивления отражается на его лице. Что ж, я не очень-то расположен делить свою постель с кем бы то ни было. На самом деле, я этого не делал никогда в своей жизни. Сон делает людей уязвимыми.

Я продолжаю мерить шагами комнату.

- Ты можешь читать, пока меня нет. Но только книги с нижних полок. Если я обнаружу, что ты прикасался к тем, что стоят на полках выше или к чему-то еще в гостиной, я сломаю тебе пальцы.

Он продолжает смотреть в чашку.

- Обед у тебя будет в два часа, ужин – в семь вечера. Домашние эльфы будут приносить еду. И ты. Будешь. Есть, - говорю я с нажимом. Мне не нужны проблемы с его питанием, мне ни к чему любые дополнительные проблемы. – Ясно?

- Да, - шепчет он.

Кажется, теперь все. Но я хочу сказать еще кое-что.

Я не причиню тебе боли, хочу сказать я. Но это ложь, и он знает это так же хорошо, как и я. Я буду причинять ему боль, столь же ужасную, как раньше, и даже хуже.

Я делаю это, чтобы спасти тебя, хочу сказать я. Но он никогда не спросит меня, почему я так поступаю.

И я тоже не могу сказать ему больше. Я не уверен, что комнаты не прослушиваются. Да, я параноик – но это позволило мне до сих пор оставаться в живых. Все знают, как подозрителен Темный лорд – или как сильно Люциусу нравится знать все о “сослуживцах”. И эти домашние эльфы вокруг. Я проверяю апартаменты дважды в неделю, но все равно не уверен.

Поттер поднимает голову и смотрит в моем направлении, на его лице задумчивое выражение.

- Могу я получить обратно свои очки? - спрашивает он. - Сэр.

Да. Да, конечно. Я вздыхаю и кладу их на прикроватный столик с его стороны. Он не берет их до тех пор, пока я не выхожу из комнаты – наверное, не хочет прикасаться к ним, пока они хранят тепло моих пальцев.


* * *
Сегодня я приступаю к приготовлению зелья Забвения. Оно должно быть готово к завтрашнему дню, ко времени, когда студенты будут разъезжаться на каникулы.

В самом начале школьников лишали воспоминаний при помощи заклинаний – то есть, тех из них, кто не собирался присоединяться к Пожирателям Смерти после окончания школы. Но это отнимало слишком много усилий – накладывать заклинания на каждого – и *учителя* уставали. Так что, я вышел из положения при помощи рецепта. Зелье работало превосходно, даже мягче, чем заклинания, просто подавляло определенные воспоминания. Большому миру не следует быть в курсе всего, что происходит здесь, говорил Темный Лорд.

И действительно, согласно той очень отредактированной версии, которую ученики приносят своим родителям, все не так уж плохо. Хогвартс остается школой волшебников, детей здесь *обучают*... под надзором крайне респектабельного Люциуса Малфоя, и какая разница, кто остальные учителя? Лестренджи, Эйвери, Нотты - это все старые, уважаемые семьи.

И Северус Снейп все так же остается учителем зельеделия.

Мне любопытно, знает ли Альбус о зелье – о том, какие воспоминания оно прячет. Он не дурак, должен догадываться.

Но это ведь *жертвоприношение*.

Не все отправятся завтра домой. Конечно, Поттера среди них не будет. И многих других. Мы оставляем здесь только тех, кого безопасно держать. Вроде магглорожденных – я не знаю, что думают их родители, когда они не возвращаются. Вероятно, просто ждут – ведь как могут магглы дотянуться до Хогвартса? А если они обратятся к властям… Темный Лорд сказал, что их просто сочтут сумасшедшими.

А еще мы оставляем тех, за кого некому вступиться. Вроде Невилла Лонгботтома, чья бабушка умерла два года назад. На последнем совещании мы обсуждали, что с ним делать. Я сказал, что мне до смерти надоело смотреть на его физиономию. Но Беллатрикс возразила, что будет забавно, если сын Фрэнка и Алисы закончит как раб Пожирателя Смерти, – и его участь была решена.

Мне интересно, что они говорят родителям погибших. Несчастный случай? Это не редкость для Хогвартса. Если бы Блэку удался его план с Визжащей Хижиной, мои родители получили бы просто письмо с извинениями.

А еще мы удерживаем тех, чьи семьи противостоят Темному Лорду. Когда ребенок из такой семьи не возвращается домой после “учебы”, наверное, все думают, что эти люди сами во всем виноваты, не нужно было бунтовать.

Думают ли так Уизли? За все это время никто из их младших детей не возвращался домой на каникулы.

И сегодня в Большом Зале на помосте стоит Рон Уизли, крепко стиснув зубы, сжав кулаки.

Я даже удивился, когда Петтигрю подал на него заявку. Уизли нельзя считать особо привлекательным, и новизна от переодевания его в женскую одежду и накладывания макияжа давным-давно прошла. Я думал, что он может оказаться где-нибудь в лондонском борделе для Пожирателей Смерти низшего ранга.

Но Хвост говорит, что хочет его, “как бы в память о том, что я был его домашним животным, и разве не забавно, что теперь он будет моим”. Он произносит это своим высоким, почти женским голосом, а его руки нервно дергаются, смахивая невидимые пылинки с мантии. Темный Лорд благоволит ему, так что Петтигрю получает то, что хочет.

А Драко получает Лонгботтома – в качестве компенсации за то, что ему не достался Поттер, я уверен. Я смотрю, как он грубо толкает Лонгботтома, дергает за волосы, разбив ему губы первым же ударом унизанной кольцами руки.

Лонгботтом будет расплачиваться за мою выходку с Поттером. Это нечестно, я знаю.

Жизнь вообще - штука нечестная.



* * *
Когда я возвращаюсь, он лежит на диване, свернувшись, под головой одна из диванных подушек. В руках – книга, какое-то несложное издание по Зельям – но он не читает. Он просыпается, когда я вхожу, и садится, потирая лицо. На щеке остался след от дужки очков.

Я смотрю на него и набираю в легкие воздух, хочу что-то сказать, но не говорю ничего, потому что хочу сказать слишком многое.

На столе стоит чашка со слабо заваренным чаем, значит, он поел. Я прохожу мимо него в свою комнату.

Он не задает вопросов. Не спрашивает, что случилось с Уизли и остальными. Он наверняка знает, что их судьба решалась именно сегодня. Наверное, думает, что я в любом случае не отвечу или солгу. Это правильно, у него нет причин ожидать другого.

Он прекрасно усвоил один урок: показать свое слабое место – значит позволить остальным прицелиться получше, чтобы туда ударить.

Но я из-за этого все равно чувствую себя смутно несчастным, и остаток вечера проходит в молчании. Только шелест страниц слышится из его комнаты, и я тоже пытаюсь притворяться, что читаю. Он не задает вопросов. Я знаю, что ему хочется знать, но он не задает вопросов.

В конце концов, я царапаю несколько слов на клочке бумаги, иду в его комнату и кладу этот листок на книгу, которую он читает. Если кто-нибудь подслушивает, то ничего не услышит. Лучше быть осторожным.

Он смотрит на бумагу несколько секунд – достаточно, на мой взгляд, чтобы успеть прочесть – “Петтигрю – Уизли, Д. Малфой – Лонгботтом, Эйвери – Томас”. Затем я забираю записку, комкаю ее, и испепеляю “Incendio”, когда смятая бумага еще летит к полу.

Поттер не поднимает взгляда от книги, когда я возвращаюсь к себе, и я даже не знаю, понимает ли он, что я сделал, значило ли вообще это хоть что-то для него. Почему мне хочется, чтобы значило? Мне безразлично, что Поттер обо мне думает.

Я это сделал, потому что… Я не знаю, почему я это сделал.


* * *
Мы не разговариваем. Я отдаю ему приказы, и он кивает или говорит: “да, сэр”. Он отвечает, когда я задаю ему вопросы, вроде - ел ли он, нужно ли ему еще одно одеяло – в подземельях ночью становится довольно холодно.

Он и сам задал мне два или три вопроса: куда положить его вещи в ванной комнате. Разрешено ли ему взять книгу с полки *под* верхней полкой. Когда я секу его, он спрашивает, должен ли он положить на голову книгу и считать. Я отвечаю “нет” на вопрос о книге и “нет” на вопрос о счете.

Он стоит под ударами плетки очень прямо и неподвижно, его плечи отведены назад. Я превосходно умею считать, так что мне не нужен кто-то еще, чтобы считать вслух. Это уже заложено в память движений моей руки. Ровно столько ударов, сколько необходимо, чтобы его тело покрыл причудливый орнамент розовых и красных рубцов.

На столе я оставляю маленький флакон; там зелье, которое не вылечивает раны, но снимает боль. Поттер выпивает его, не задавая вопросов.

Ночью дверь между нашими комнатами не закрыта – и я слышу его дыхание, иногда оно становится громче, чем обычно. А иногда он тихо стонет и скрипит зубами, мечется и ворочается на кровати. Я лежу и слушаю его, а сам размышляю о событиях прошедшего дня, когда студенты выстроились в очередь в Большом Зале за своей дозой зелья Забвения. Как правило, они ведут себя тихо и покорно, некоторым не терпится вернуться домой, совсем немногие плачут – я задумываюсь, наверное, это те, чьи друзья должны остаться.

А затем эта девочка из Равенкло, Лавгуд - ее глаза, обычно такие отрешенные, на мгновение становятся неожиданно проницательными. И когда она отходит от стола, я вижу по ее мимике, что она пытается не проглотить зелье. Она поднимает руку, будто вытирая рот, и осторожно сплевывает на рукав.

Я мог заставить ее вернуться и принять другую дозу, а затем удостовериться, что она ее выпьет. Но я этого не сделал.

Может быть, это что-то изменит. Если Альбус не хочет или не может ничего менять – может, хочется мне надеяться, это сделает кто-то другой.


* * *
“Дамблдор жив”.

Гарри смотрит, как я пишу эти слова на листке пергамента. Я не знаю, почему решил сообщить именно это. Потому что это важно? Потому что это самая важная вещь для меня? Потому что это причина и оправдание всему, что я делаю?

Я незамедлительно уничтожаю клочок бумаги, едва дождавшись, чтобы он прочитал. Я беспокоился, сумеет ли он себя контролировать. Но если я ждал какой-то реакции, то сильно ошибался.

Он поднимает ко мне лицо, у него холодные глаза цвета зеленого яблока, и выдыхает беззвучно, безразлично:

- А.

Возможно, он не понял, думаю я, и пишу еще: “Он на свободе. Он знает, что происходит”.

Темные ресницы Поттера на мгновение опускаются, пока он читает, а затем он снова смотрит на меня. Он тянет руку, и я даю ему перо.

“И что?”

Что? Я думал – разве он не обрадуется, узнав, что Темный Лорд лжет, что Альбус не в плену, не подвергается ежедневно пыткам, как любит говорить Темный Лорд?

“Мы просто должны подождать”.

Я повторяю любимую фразу Альбуса, хотя она больше не кажется мне убедительной.

“Чего подождать?”

“А. думает, что ты можешь уничтожить Темн… В.”

Он смотрит на меня – и никакой радости в его глазах нет, там только отвращение. Затем он быстро пишет. “Для некоторых из нас слишком поздно”. Перо соскальзывает, разрывая бумагу.

Я знаю, о ком он. Гермиона Гренджер.

“Слишком поздно для всех нас”, пишу я в ответ и холодно смотрю на него. По крайней мере, я не повторяю слова Альбуса о “жертвоприношении” и прочем. Это правда - нас всех уже принесли в жертву – и мы должны принять это.

Его плечи слегка горбятся, он смотрит мимо меня, в угол комнаты.

Я хотел, чтобы это было по-другому – я хотел бы, чтобы я мог сейчас сказать что-то другое, найти верные слова. Но как это сделать? Прости меня за то, что насиловал тебя? Прости меня за то, что я подкладывал тебя под твоего худшего врага? За то, что варю зелья, которые мучают, унижают и разрушают тебя и твоих друзей? Я не могу сказать такого. Я не могу молить о прощении.

И я не могу притронуться к нему. Наверное, существуют прикосновения, которые могут как-то улучшить ситуацию. Но я не знаю, как это делается. Я знаю, как прикасаться, чтобы причинять боль и ломать – но не как утешить. Я даже не могу сжать его плечо – он отдернется, если я это сделаю.

Я ухожу в другую комнату и оставляю его одного.

Возможно, все было бы по-другому, если бы я мог сказать себе со всей честностью, что это прикосновение было бы только для его блага.

Но как я могу сказать такое? В моих чувствах к нему нет ничего чистого.

Как могу я лгать, утверждая, что не хочу его? Что я не хотел его тогда, когда его рот, горячий, влажный и нежный, не потому что пытается быть нежным, но потому что он такой от природы, скользил по моему члену? Когда горячие гладкие мышцы сжимали внутри мой входящий член.

Когда мы трахали его вместе – Темный Лорд и я - человек, которого он ненавидит больше всего в жизни, убийца его родителей, и тот, кому он имел глупость довериться, пусть только на мгновение, ошибочно.

Знаете, за что я не могу простить себя до сих пор? За то, что я позволил Темному Лорду использовать на нем ту смазку. В тот момент мне не пришло в голову, только позже я отчетливо понял, что мог заменить флакон и использовать точно такой же, без последствий. Темный Лорд никогда бы не узнал, верно?

И совсем недавно, в Большом Зале, когда я смотрел, как они трахают его, и смеются над его жалким состоянием, когда его тело непроизвольно подавалось навстречу их толчкам – я тоже хотел его. Я не притронулся к нему тогда, я не был обязан, отдавая его любому, чтобы Темный Лорд был доволен. Но я его хотел.

Я хочу его. Я хочу его всего – с этим тонким телом, с выступающими под мягкой кожей ребрами, резкие очертания которых становятся заметными, когда он поднимает руки. С черными волосами в подмышечных впадинах и паху. С теплыми, круглыми яичками, покрытыми темным мягким пушком. С членом, бледно-красным и сморщенным, когда он не возбужден, и твердым и длинным, когда эрегирован. С анусом, открытым и растянутым так много раз – мне бы хотелось ласкать его своим языком до тех пор, пока он не выгнул бы спину и не закрыл глаза, и напряжение покинуло бы его тело. Я хочу целовать его руки с синими линиями вен, и очертаниями сухожилий.

Я хочу его с этим выстиранным нижним бельем и потрепанной футболкой, с мятной зубной пастой и чуть горьковатым лосьоном после бритья. Я хочу целовать линию его челюсти и веки – если он закрыл бы глаза для меня, не испытывая настороженности. Я хочу ловить дыхание с его губ.

Но я никогда не сделаю этого. Я никогда не буду держать его лицо в своих ладонях.

Нельзя целовать того, кого ты насиловал одновременно с кем-то. Это богохульство.


* * *
Я подношу к губам чашку с кофе и вижу на блюдце конфету в кричаще яркой обертке. Мгновение я смотрю на нее, будто возможно убрать ее отсюда одним лишь усилием воли. Я никогда не понимал, как Альбус ухитряется доставлять мне свои послания; наверное, здесь еще остались верные ему домашние эльфы. Или есть способы, о которых я и не догадываюсь – и так даже лучше. То, чего не знаю, я не выдам в случае чего.

Я очень осторожно беру конфету, она выглядит до смешного нелепо в моих запятнанных зельями пальцах, и разворачиваю.

Мое тело неподвижно застывает, когда молчаливое послание, изобретение Альбуса, начинает звучать в голове. Было бы слишком опасно посылать мне нечто материальное, то, что можно прочесть или подслушать. Поэтому мой мозг был настроен на прием его посланий. Обычно это просто поток информации – за исключением сегодняшнего.

Сегодня мне прислали Вопилку.

Ужасающе громкий голос врывается в мозг – я почти забыл, как страшен Альбус в гневе.

“Ты нарушил инструкции, Северус! Я очень разочарован. НЕМЕДЛЕННО отдай Поттера обратно Вольдеморту. Мы должны следовать нашему первоначальному плану. Ты понял? Скажи Вольдеморту, что ты устал от Поттера. Немедленно верни мальчика. Не заставляй меня принимать меры, которые мы оба посчитаем достойными сожаления.”

Голос исчезает, но его эхо еще долго звучит в голове. Кажется, в моей черепной коробке не осталось ничего кроме пустоты и боли. Мои пальцы подрагивают, стискивая край стола. Мне приходится приложить неожиданно большие усилия, чтобы это прекратить.

- Что это?

Новое вторжение в мое личное пространство заставляет меня съежиться; я поворачиваюсь. В дверях стоит Поттер, он свежевыбрит, волосы слегка влажные после утреннего душа. Черт, вот ведь какой восприимчивый! Я совершенно точно знаю, что не издал ни звука. Наверное, моя неестественно напряженная поза встревожила его.

Я не должен ничего говорить. На самом деле, я могу просто дать ему пощечину за то, что он задает мне такие вопросы, еще и подобным тоном.

Но слова Альбуса продолжают звенеть в сознании, и от этого становится жутко.

И это первый раз, когда Поттер заговорил со мной, выказал хоть какой-то интерес.

Он пожимает плечами, берет перо и быстро пишет: “Это Дамблдор?”

В его лице такая холодная насмешка, какой я не видел раньше. Я киваю. “Говорит, что нам следует подождать еще?” Кажется, он хочет швырнуть эту бумагу мне в лицо – а затем он говорит вслух, ломающимся от сарказма голосом:

- Да, почему бы и нет? Вы можете, к примеру, взять себе еще одного раба, когда устанете от меня. Сэр.

- Прикуси язык, - говорю я.

- Или что? – его вопрос звучит горько. – Или Вы отдадите меня обратно Вольдеморту?

Он даже не знает, насколько прав. И это, вкупе с упоминанием имени Лорда, заставляет меня вздрогнуть. Я инстинктивно подавляю движение. Поттер смотрит на меня, сжимая в кулаке бумагу.

Как я могу сделать то, чего хочет от меня Альбус? Я никогда не оказывал ему неповиновения раньше, никогда - с тех самых пор, когда пришел к нему семнадцать лет назад. Я *хотел* выполнять любое задание, которое он давал мне, и чем труднее оно было, тем лучше. Но в этот раз…

Внезапно я чувствую себя ужасно одиноким. Как будто я за все эти годы никогда не был один – всегда чувствовал поддержку Альбуса за своей спиной. А теперь у меня больше нет права на это чувство.

Отчаяние и отвращение к себе заставляют меня написать то, что я не должен был. О том, что думает Альбус и что он хочет, чтобы я сделал.

Я вижу, как застывает лицо мальчишки, как с него сходит любое выражение. Несколько секунд он просто смотрит на бумагу.

- Значит, он хочет, чтобы меня вернули Тому.

Тому? В каком-то смысле это даже хуже, чем имя Темного Лорда. Я не отвечаю. Поттер трет лоб тыльной стороной ладони, как будто у него болит голова. Он снова берет перо.

“Он думает, что если В. убьет меня, с ним будет покончено. Но почему?”

“Это все идеи Альбуса. Он говорит, что существует пророчество. Что-то насчет невинности и мученичества”

Его губы кривятся при слове “невинность”, и внезапно я чувствую желание вступиться за Альбуса, доказать, что все это не настолько бессмысленно, как кажется.

“В этом есть смысл. Каждый раз, когда Темный Лорд входит с тобой в контакт, он теряет часть своей силы. Он не осознает этого, но для него это зависимость”.

От тебя. Я не произношу этого. От насилия над тобой. От твоих мучений. О Мерлин, и я тоже отравлен тобой.

Я не могу позволить тебе умереть.

Поттер смотрит на меня, его глаза похожи на холодное зеленое стекло.

“Тогда почему Вы взяли меня к себе в рабы?”

Я не могу на это ответить. Не смогу.

- По крайней мере, ты жив, - говорю я. Ярость, искажающая его лицо, так сильна, что я почти чувствую, как она ударом врезается мне в грудь. Но его голос, когда он продолжает, так тих, что я с трудом разбираю слова.

- Считаете, что Вы оказали мне этим большую услугу?

Я отказываюсь думать об этом. Я не отвечаю ему.

- Думаете, я бы в любую секунду не променял такое *существование* на шанс убить его? Как посмели Вы отобрать это у меня?

Он смотрит на меня, как будто хочет ударить. Я знаю, что могу прекратить это, что могу встать и использовать силу, запугать его. Он в полной моей власти, я могу наказать его за любое проявленное неуважение.

- Отдайте меня обратно Вольдеморту, - говорит он, и добавляет после паузы. - Сэр.

Логика – это единственное, что мне остается. Я беру перо и пишу, теперь медленно.

“Ты идиот. Ты многого не учитываешь”.

“Да? И что же?”

“Представь, что вычисления Альбуса верны. Представь, что ты даже сумеешь привести Темного Лорда к гибели ценой своей жизни”. Только вот я не могу позволить этого. “Здесь еще остаются Малфои. Здесь Пожиратели Смерти. Как ты думаешь, что они сделают с твоими друзьями, если их Повелитель погибнет из-за тебя? Вообрази, что они сотворят с Уизли. С Томасом. С сестрой Уизли. С Люпином”.

Я вижу, как мои слова доходят до его рассудка, и чувствую облегчение. Да, верно. Мне ни в коем случае нельзя было давать ему эту информацию, я должен был догадаться, что он захочет принести себя в жертву. Обычные Гриффиндорские штучки. Но сейчас он, вероятно, оставит свою идею.

Его губы подергиваются, когда он смотрит на меня, в его глазах нет ничего, кроме холода. Он прикусывает краешек губы и говорит:

- Вы просто не хотите, чтобы он умер. Не надо сливать мне все это дерьмо насчет беспокойства за судьбу моих друзей.


* * *
Он стоит, сцепив пальцы на затылке, даже не покачиваясь под ударами плетки. На его лице отстраненное, погруженное в себя выражение, как будто боль его не беспокоит, как будто это происходит с кем-то другим.

Я не считаю ударов, он тоже. Мы просто делаем это до тех пор, пока орнамент вспухших рубцов на его теле не будет выглядеть убедительно.

Что случилось с моими правилами? Смыло в канализацию, я полагаю. Я никогда раньше не был так слаб, я всегда на что-то опирался, всегда имел точку опоры в своих действиях. Но с тех пор, как он здесь, этого недостаточно. Моя рука, стискивающая плеть, онемела. Он не смотрит мне в лицо, когда я приказываю ему повернуться и начинаю пороть грудь и живот. Он вздрагивает только один раз, когда плеть попадает в пах, хлестнув по члену.

Я убираю плеть. Он надевает трусы и мантию в тишине. Его нижнее белье такое ветхое, что, наверное, однажды просто рассыплется у него в руках. Но ведь мне не полагается покупать ему одежду, да? Эта мысль заставляет меня безрадостно хмыкнуть.

После этого он ложится на диван, на бок, лицом к стене. Только когда я уже почти у двери, я слышу его голос, и услышанное заставляет меня желать, чтобы он немедленно заткнулся:

- Отдайте меня обратно Вольдеморту, - говорит он. – Или я…

- Что? – Это что-то новенькое, он никогда раньше не угрожал мне, не говорил ничего подобного. Я быстро подхожу к нему и шепчу, так тихо, что я надеюсь, меня нельзя подслушать. - Или ты меня выдашь? Разоблачишь мои контакты с…

Я чувствую себя пойманным в ловушку, запертым между проклятой настойчивостью мальчишки и Вопилкой Альбуса. Они толкают меня в одном направлении, и иногда мне кажется, что сил сопротивляться почти не осталось. Что, если Альбус прав, и жертвоприношение мальчишки со всем покончит? Имею ли я право решать судьбу всего волшебного мира только потому, что… только потому, что я не могу вынести мысль о том, что из своей комнаты я больше никогда не услышу его сонного дыхания.

После того, последнего, Альбус больше не посылал мне сообщений, и его молчание производит зловещее впечатление. Мне интересно, что, если меры, которые он должен будет принять - это те самые, о которых думает Поттер. Выдать меня – и тогда Поттер сможет вернуться обратно к Темному Лорду. Я знаю, что Альбус на это способен. Цель оправдывает средства.

- Оставь эту идею, - говорю я. - Ты не знаешь, что он сделает с тобой, если получит тебя. Он сотворит с тобой такое, что ты будешь умолять о смерти.

Мои руки сжаты до боли, и я счастлив, что он не может этого видеть.

- Но это закончится, - говорит он громко.

Я выхожу, хлопнув за собой дверью.



* * *
Он спит, когда я возвращаюсь из лаборатории вскоре после полуночи. Диван слишком короткий и неудобный; пока я как можно тише, чтобы не разбудить, иду мимо него, в приглушенном свете палочки мне видно, как он мечется и ворочается.

Его дыхание прерывается. Это не спокойный сон. И когда его снова сотрясает дрожь, я вижу, что его лицо мокрое от пота, пряди волос прилипли ко лбу, шрам воспаленно-багровый. Он дышит так затрудненно и странно, что я застываю.

- Нет, - стонет он. - Пожалуйста, нет.

Я стою неподвижно. Как часто говорил он эти слова? Мы никогда не слушали их. *Я* никогда не слушал. Судорожным движением он прижимает руки к груди, и его тело начинается содрогаться в таких конвульсиях, что он чуть не падает с дивана. Его лицо похоже на маску неприкрытого страдания. Он снова говорит, в его голосе звенит паническая заикающаяся нотка.

- Пожалуйста, нет. Не надо, пожалуйста. Хагрид…

Я чувствую, как у меня немеет кожа на голове, дыбом встают волосы. Я хочу, чтобы я не знал, что ему сейчас снится. Я хочу, чтобы я мог забыть это.

Я просто надеюсь, что он не помнит об этом постоянно. У памяти есть свойство вытеснять некоторые вещи, просто из самосохранения. Я надеюсь, что эти воспоминания не мучают его, пока он бодрствует. Они приходят только, когда он спит.

Я видел это в Омуте памяти, Люциус показал мне – день рождения Драко, апрель прошлого года. Его подарок на день рождения.

Поттер распростерт на столе в кабинете директора, его руки широко растянуты и прикованы по сторонам, а ноги бессильно свисают со стола. Тело покрыто рубцами, розовыми и набухшими, некоторые из них толщиной почти в два пальца. Его уже насиловали, сперма вытекает из незакрывающегося, зияющего отверстия с каждым судорожным спазмом его живота.

Люциус стоит у высокого окна, глядя на мягкие сиреневые сумерки.

Дверь открывается, и Поттер слабым движением пытается поднять голову, открывая крепко зажмуренные глаза. Он в очках – Люциус и Драко всегда их оставляют, чтобы он мог видеть, кто именно его трахает.

Фигура, входящая в кабинет, огромна и громоздка, гораздо больше любого человека. Спутанная черная борода лежит на неестественно широкой груди.

Я вижу вспышку радости в глазах Гарри, на мгновение их наполняет безумная надежда. Он ведь думал, что Хагрид мертв - именно так говорил Темный Лорд. А затем он хмурится.

Лицо Хагрида какое угодно, но только не доброе и не дружелюбное. В его поведении, в его темных глазах есть что-то необъяснимо жестокое, когда он подходит к Гарри и встает у него между ног.

Ни одного звука не срывается с губ Гарри – как бы мало целого в нем не осталось, гордость – одна из этих вещей. Он не называет Хагрида по имени, ни о чем не спрашивает – но его взгляд такой пронзительный, такой отчаянный в очевидном усилии понять, выяснить, что происходит.

Полу-гигант улыбается. Такую улыбку никто никогда раньше не видел на лице Хагрида, и она превращает его черты в пугающую, чудовищную маску. Он хватает ноги Гарри и растягивает их в стороны.

Мальчик дрожит – захват такой жестокий, что его ноги раздвинуты просто невероятно широко. Почти настолько, чтобы порвать связки – но концентрация в его взгляде не слабеет. Я пытаюсь угадать, что он хочет прочесть на лице полу-гиганта, на что пытается надеяться. А затем понимаю. Он думает, что Хагрид под заклятием Imperius. Он надеется, что это не Хагрид так поступает, а тот, кто им командует.

Он дергает тело Гарри ближе к краю стола, так, что его прикованные запястья чуть не выворачиваются. Его ноги так широко раздвинуты, что боль должна быть достаточной, чтобы заставить кричать любого. Поттер хорошо терпит боль – но скорее, его восприятие просто притупилось.

Он молчит. Только губы у него невозможно белые, и лицо приобрело восковой цвет. Хагрид