Так мне нравится, когда мои ПЧ что-то творят) Да и не плохо так, надо сказать, творят..)
Вот от bonetrombone такая приятственная проза...) Особенно для женского пола...)..про ангелов...)
Специально для моих Постоянных Читательниц
предельно сентиментальная проза

ПЕС ДУГЛАС
К.У. Лисс-Тромбонов

“…в ангелах главное вовсе не чистота,
а то, что они умеют летать.”
Г. Миллер

Что я могу положить к твоим ногам? Свою жизнь? Сказано слишком громко… Да ты, пожалуй, и не возьмешь моей жизни. К чему тебе она? Что ты будешь делать с ней? Пользоваться ею? Играть? Но пользы от чужой жизни – лишь чуть, а из игрушек ты, кажется, выросла уже давно. Да и игрушка я, прямо скажем, – так себе… Слишком самолюбивая и неповоротливая для игр…
Со мной ты можешь разменять минуты острой тоски и одиночества на терпкую близость мужского дыхания, на влажный шелест кожи, на чуть слышное проникновение губ в ту робкую ложбинку, что спряталась у самой ключицы, на то, чем, собственно, и живет человек и чем обманывает его Господь. Со мной. Как и с любым другим.
Как на любого другого, ты будешь смотреть на меня, уснувшего, тихо ускользающего в неуловимо-легкий неведомый мир, и в который раз подумаешь: “ведь совсем чужой человек… совсем чужой человек…” А я буду видеть во сне… да тебя, тебя же… Ангел мой…
Я умею не удивляться твоим крыльям, мне очень нравится, что они у тебя есть. Такие тонкие, длинные, белоснежные… Я могу не сдерживать размах твоих крыльев. Даже, когда они, увлеченные не мною, будут бить меня по лицу, я от особенно сильного звенящего удара, скажу лишь “ого!” и, может быть, снова не сумею пригнуться. Я прикоснусь к ним, когда они будут сильны и опасны и буду любоваться издали, когда ты сложишь их у себя за спиной. Когда ты будешь далеко, я все равно увижу их призрачное зарево, увижу и отмечу про себя того, кого ты в ту минуту озаришь светом своих крыльев.
Я не стану говорить тебе “Куда с крыльями в дом?!”, не намекну, чтобы ты сняла их в прихожей. В конце концов, они тебе просто идут. И перья, потерянные тобой, я молча подбираю с ковра и складываю в кожаный футляр. Но я больше люблю, когда ты теряешь их на моем столе. Мне кажется, что только они могут подсказывать нужные слова. Если бы я осмелился очинить их, я бы, наверное, стал гениальным писателем. Быть может, к Пушкину прилетал ангел, такой же как ты, и тоже ронял перья на его столе. Просто Пушкин не боялся их правильно использовать. А я – боюсь. Смотрю на них, чувствую, что они теплые и жду от них совета.
Я могу положить к твоим ногам невзрачные вечера и тусклую лампу. В старой рубахе я буду сутулиться за столом, а ты – задумчиво заваривать чай. Я разобью телевизор, чтобы в наступившей тишине ты смогла бы, выйдя на балкон, вглядываться прямо в вечность. Когда ты устанешь от меня, я стану тебя гнать в надежде, что без меня тебе будет легче. А ты не уйдешь. Потому, что ни у кого на свете больше нет такой тусклой лампы, такой старой рубахи и нет балкона с видом на вечность.
Я могу поселить в тебе маленького шумного нахала, чтобы однажды, смертельно обиженный тобою, он пришел бы плакать и жаловаться все равно к тебе. Чтобы он прятал от тебя разбитые коленки. Чтобы стеснялся своей угловатости, а потом привел бы в дом молодую, чужую, похожую на тебя. И чтобы когда-нибудь подарил теплый пуховый платок, который так хорошо согревает поясницу.
Я могу дать тебе единственное и только твое место на земле. Потому, что я рано умру, я это знаю. На земной глади это будет холмик только твоей индивидуальной печали среди миллионов точно таких же, но – посторонних. Раз в год ты будешь выдергивать проросшую сквозь меня траву и подвязывать оградку кусочком проволоки.
Я могу дать тебе свободу меня забыть…
В сущности, я могу тебе дать совсем немного…

Поэтому, когда ты придешь ко мне, я положу к твоим ногам всего лишь теплые тапочки и налью чашку кофе. И еще буду молча радоваться, как хорошо воспитанный пес.

Март 2001г.