Практика российского гостеприимства постепенно уходит в те же дали, куда отправились домашние праздничные стенгазеты, кухонные посиделки, соль в гранёных стаканах между рамами и вилки на верёвочке в магазине под вечным плакатом "Хлеба к обеду в меру бери. Хлеб драгоценность - его береги." Меня повело как от доброй порции коньяка в морозный день. Зелёные щи, вино, неспешный быт, лёгкость речи и ощущение провала во времени. Хотелось выйти на балкон и, свесившись, высмотреть Светку с восьмого этажа - не играет ли в "резиночки".

Но этаж был первым. А юноша - сын хозяйки дома - фанател от Хоя и с благоговением взирал на профессора из Воронежа - не потому, что профессор, а потому, что Хой тоже из Воронежа.
Бэтси уже увела в гостиную ватагу четвероногих приятелей разбираться, кто круче. Кеша нирванил над щенком - роль молодого заботливого папаши была ему к лицу.
К бэстам подорвались по звонку, благо идти было недалеко. В рингах массово гуляли не только собаки и их хендлеры, но и какие-то посторонние люди. Я бродила за рингами, поскучнев лицом от сложного поиска фото-моделей, время от времени отгоняя ходоков по "щенки вот от этой чёрненькой собачки" почему-то радостным "а мы не местные".
Цверг-пинчеры и шпицы вызывали одно желание: с чувством глубинной гордости за малую родину исторгнуть из недр души "А вот у нас в городе… такие собаки… такие…" и доказательно так, смачно, поцокать языком о далёком шедевральном.
Ещё более озадачила необходимость пояснять людям, именующим себя заводчиками, наследование чёрно-подпалого окраса, слово "рецессивный", рассказывать о стандарте чихуахуа и наличии такого понятия как "брид". И эти люди запрещают мне ковырять в носу. Разведенцы родного края начали вызывать тёплые чувства. "Злату Монтесумы" можно ваять памятник недрогнувшей рукой за способность профессионально выживать в такой неплодородной среде. У меня уже через полчаса крышу начало срывать от желания постебаться.
От расстановок в бэстах хотелось плюнуть: в бэстах должны стоять только достойные собаки, а не достойные вперемешку с блатными и бог весть как вообще туда попавшими. Потому комментировать нечего.
Ярославский вокзал. Поезд. О, счастье – мы одни в купе. Сняв какую-то жуткую конструкцию из ремней – мечту садо-мазохиста – свисавшую в проход ("Страховочные ремни," - пояснил проводник, закрывая в купе окно.), соорудили уже привычный вигвам для чихов, мгновенно засопевших, и, закутавшись в пледы, уселись греться чаем.
В окно дуло. Студенческие навыки по занавешиванию первопричины грудной жабы одеялом не помогали. Но первая же жалоба проводнику дала удивительно скорый результат: в купе вломилась внушительная компания, ведомая начальником поезда – тургеневской девушкой с суровым взглядом в идеально отглаженной форме – и через четверть часа шурупы были завинчены, штора заходила в пазах, а на щели, для страховки, лёг скотч в три слоя.
Утром мы узнали, что были чуть ли не единственными, кто спал в тепле. Остальные пассажиры постеснялись жаловаться на сквозняки, а грохот и гомон, трижды поднимавшие нас среди ночи, были ничем иным, как выскальзывающим вниз окном в соседнем купе, и матюками, с коими два молодых человека пристраивали его назад. Вагоны то в России древние… Люди то у нас терпеливые…
Воронеж встретил теплом. Бабье лето приехало с нами. Домой.