Немного о моей матери





И вот полночь. Я сижу как-то неслышно и мягко за пошлым на вид полированным столом, тяну хорватское сухое вино, плохонькое, но достаточно для привередливого меня кислое и под переливающуюся музыку Таривердиева, чью красивую смерть я так долго переживал, стараюсь придумать очередной крохотный мир. Мир жары и пыли, мир растерянной и сумбурной молодости. Мир неожиданности.
Пыль до сих пор гуляет по Красноармейской. Она поднимается от травянистых подножий пирамидальных тополей высотой с Эйфелеву башню, на мгновение замирает на середине каменистой дороги и стремительно закручивается в почти живые смерчики, захватывая с собой в высоту сухие листья черешен и проносясь вдоль крашеных заборов с настороженным шепотом, похожим на пересуды высохших бабушек, шаркающей походкой бредущих к скамейке возле номер восемьдесят девятого дома.
Если не замечать всей застиранности их халатов и всей редкости пучков их бесцветных волос, стянутых выцветшими шелковыми косынками, если представить себе на хоть секунду пестрые холмики подсолнечной шелухи у подножия зеленой скамейки, если отвлечься от аккуратных автомобилей милейших, но все же никак не становящихся своими армян - здесь, на другой стороне улицы, под жердёлами - видима легко их забытая женская сила, круглые шляпки и длинные платья, шипение самоварно начищенных паровозов, пугающие облака душного пара, скрипящий патефон и жаркий август сорок второго года.



Карп сгинул в год первой русской революции. О нем теперь уже мало кто помнит - известно лишь, что служил он боцманом, но какого назначения было судно - утеряно. Жена его, Наталья Корнеевна Вовченко, захватив с собой двадцатипятилетнего сына, плюнула на Одессу, на дом и поехала не так чтоб черт знает куда - а на Кубань, в те места, где дикая река уже шире, но еще грязна и неукротима. В ней совершенно, поверите ли, невозможно купаться.
Принял их хутор Романовский, в то время известный уже тем, что при нем находилась крупнейшая на Владикавказской железной дороге станция Кавказская, а кроме того - огромный красного кирпича вокзал, вторая половина девятнадцатого века, шедевр заводской архитектуры. Кроме этого там решительно ничего больше не было. Сын Натальи Корнеевны, Кирилл, занялся тем, чем в Романовском занимались почти что все - железной дорогой, но не простой продажей билетов или проверкой прочности рельсовых костылей, а вождением шумных локомотивов, что в то дремучие для техники, но не для литературы, время считалось высоким искусством. Соответственно своему положению, Кирилл Карпович ходил по параллельным друг другу улицам и перпендикулярным им переулкам Романовского в белых перчатках, а заработную плату получал не иначе как золотыми рублями.
Женился он через год после переезда, на дочери деповского рабочего Петра Шугаева, восемнадцатилетней Жене, девушке сложения чисто некрасовского. С высоты нынешних времен история их супружества может показаться несчастной, но тогда это было, страшно сказать, в порядке вещей - первые две дочери умерли в младенческом возрасте, потом появился на свет названный, по видимому, в честь матери сын Евгений, пошедший по офицерской линии, а через четыре года после свадьбы - еще Николай, богатырского сложения красавец, которому словно с рождения было предсказано пойти по стезе отца.
Кирилл Карпович прожил недолго - тридцать семь лет, но за те десять с небольшим лет, что ему довелось водить поезда он сумел поставить на ныне называемой Красноармейской улице колоссального размера дом, только в последнее время переплюнутый армянскими переселенцами. В этом доме и остались, не зная что делать, вдова Евгения Петровна теперь уже Вовченко и ее свекровь Наталья Корнеевна.
Для житья и содержания детей две комнаты дома были сданы. Квартирантами стали таинственный профессор, наводнивший дом множеством умных книг, и эмигрировавший из Москвы билетный кассир Георгий Ильич Казаков, человек скромный и надежный, что привлекло к себе самое пристальное внимание обеспокоенной судьбой невестки Натальи Кирилловны. Она долго присматривалась к жильцу, оценивала его то с той, то с этой стороны, и, в конце концов, решилась. Евгения Петровна, будучи женщиной практичной, согласилась с предложением свекрови и ухаживаниями Георгия, и спустя пять лет после смерти мужа пошла под венец с квартирантом.
Казаков ожидания оправдал.



Черно-белых саванов погибших под быстрыми движениями тогда еще крепких девичьих (красивое какое слово - девичьих, девичьи) зубов подсолнечных семечек все больше и больше у зеленых пеньков приворотной скамейки. На Кубани как-то совершенно непостижимо лузгают (это они так говорят - лузгать) семечки. Потомки опростевших казаков делают это столь же небрежно и незаметно, как я спускаюсь в недра метрополитена мимо усталой и полуспящей тетки в красном берете, чуть показывая край поддельного проездного билета. Быстрейшим движением жилистой руки проводят они тупой край крохотного плода между легко сжатыми челюстями - и вот уже все, нет никакой защиты - семечка отправляется в рот, шелуха остается на губах до очередного ленивого сплевывания. А то и дольше.
Я не открывая занятых представлением глаз отбрасываю щекотливые волосы со лба. Сорок второго года еще нет. Теперь следующий Максим.



Максим Панасенко родился в одна тысяча восемьсот семьдесят девятом году января седьмого дня в селе Верхние Бобрики Сумского уезда Харьковской губернии. В ноябре девяносто девятого артельный староста восемнадцатого околодка восемнадцатой же дистанции Владикавказской железной дороги Страмоусов уволился по семейным причинам, а на его место был назначен двадцатилетний Максим. К своему назначению дорожный мастер приложил билет и наряд, почему Максим немедленно собрался и, взяв с собой мать Наталью Семеновну, отправился на новое место служения - станцию Кавказскую. Через три года он взял в жены двадцатилетнюю Евдокию Германовну Маркину, дочь донского казака, чьи братья, перешедшие на сторону большевиков были порублены собратьями-казаками в уличной драке, произошедшей в городе Сальске некоей Донской области.
Семь детей родили они - Анна родилась в одна тысяча девятьсот втором году и прожила долго, сын Павел родился в четвертом году и умер в возрасте то ли девятнадцати, то ли пятнадцати лет от холеры, напившись воды из болота, сын Алексей, рожденный в шестом году умер через три месяца, о чем свидетельствует служебная записка номер сто шестьдесят восемь от мая двадцать четвертого дня, где просится артельному старосте Панасенко выдать пятнадцать рублей пятьдесят копеек в возмещение понесенных им расходов на погребение умершего сына, за получением которых он пусть явится в контору дистанции. Дочь Александра родилась седьмого года апреля тринадцатого и крещена в Дербенте, Василий родился в девятом, Мария в одиннадцатом, Николай, ныне живущий в Ростове, в тринадцатом, а младшая и самая, как водится, видная дочь Анастасия - в пятнадцатом.



Мы будем оглядываться назад все меньше. У нас просто темпы иные. Даже разболтанно громыхающий по Шаболовке трамвай быстрее на вечность, нежели тягучая смена их дней - тридцать выше нуля и пыль, ставни на черную без уличных фонарей ночь и ожидание конца сказки - того самого ее места, где “жили они счастливо и умерли в один день”. Ждали пока. Дело ведь, как его не крути - оно всегда к венцам.



Работница машбюро Анастасия Панасенко с машинистом Николаем Вовченко под елями пирамидальных тополей на Красной. Они идут так медленно, как только возможно, Анастасия в круглой шляпке краснеет под одобрительными взглядами прохожих - дыра, все друг друга знают, Николай что-то восторженно растолковывает из теории паровозного хозяйства. “Что ж он все про паровозы, да про паровозы...” - думает Анастасия, (пусть про что хочет, лишь бы...) - “О любви бы что-нибудь хоть...”
Честно говоря, все это уже имеет малое значение - вопрос решенный. Тридцать шестой год, ей двадцать один, ему - двадцать шесть, страна в восторге от самой себя, будущее - сон да и только. Свадьбу играли на всю Красноармейскую.
Казаков остался доволен выбором пасынка - невестка влилась в шумный мир большого дома так естественно, как будто там и родилась.
Первого сына родили, как и полагается, на следующий год. Геннадий вышел здоровый и с насмешливым взглядом - словно понимал, что ему по возрасту не полагается предложенной недоумевающему народу игры в “угадай, кто следующий.”
Дочь родилась в тридцать девятом. Долго ломали голову, как бы назвать - общими усилиями вышло странноватое, но почему-то в тот год модное инопланетное имя Нелли.
Александр появился в сорок втором.



Я никогда этого себе не представлю - по крайней мере, надеюсь на то.
Как они въезжают в растерянный город на приземистых и таких неправильных на вид мотоциклах.
Как притихшие жители, загнав детей в подполы, выглядывают в щели закрытых средь бела дня ставен и на чем свет стоит клянут срывающихся с цепей дворовых собак.
Как ободранные с коленок до носа пацаны с замиранием сердца от чего-то неизведанного ждут событий - все равно каких, но событий. Они уже - герои.
Как председатель чего-либо судорожно пытается сжечь казенные бумаги, а густой керосин не горит, стук двигателей все ближе, а за левым плечом голосит не по-человечески дура-жена, уже наверняка зная, что вся эта его партия и все это его председательство, все это его геройство встанет ей в детей-сирот, а то и в смерть вместе с ними у стены построенного на растраченные деньги, потому и привлекательного для нового председателя дома.
Как перемешивается с пылью белесый дым мотоциклов, как разбивает он такой привычный, а потому почти вечный запах жареных семечек и масла из них.
Как бежит невозмутимо форсированная безумием Кубань - мало ли она видела психов, рискнувших завоевывать Степи. Рискнувших штурмовать Курганы.
Как шумят пирамидальные тополя и закручиваются беглые смерчики... - но это-то я могу себе представить всегда, это, и Кубань, Степи и Курганы на них - какие там немцы, что вы...



Оставленный на брони как ценный тыловой специалист Николай Вовченко в день начала оккупации повел груженый боеприпасами состав в сторону Ростова, поэтому когда офицер в красивой черной форме постучал в ворота дома восемьдесят девять по Красноармейской, во дворе были только Анастасия с детьми и престарелые родители ее мужа.
Офицер с денщиком разместились с небрежной томностью во всех комнатах сразу - ситуация вообще напоминала бы расквартирование в городе полка гусар, если б только Анастасию с детьми не определили жить в летней кухоньке - строении в глубине двора, с трудом вмещавшем амбар для сушеной кукурузы и стол с керогазом - мистическим устройством, на котором, как рассказывают древние книги, можно было готовить пищу, причем без заклинаний, во что уж я поверить никак не смогу.
Не доезжая Тихорецкой, Николай с помощником узнали о том, что станция тоже захвачена, бросили обреченный состав и полями стали пробираться назад. Почти сразу они наткнулись на мотоциклистов и вынуждены были, от греха подальше, закопать партийные билеты в родимую землю. Немцев-то они миновали успешно, но по возвращении домой были немедленно исключены из партии, и только недюжинное мастерство Николая как машиниста спасло его от дальнейших бесед с НКВД.
Николай вернулся домой и в тот же день, каким-то чудом избежал угона немцами на оборонные работы и, решив не искушать судьбу, скрылся ночью втайне от семьи.
Вернулся он уже после оккупации, заросший волосами до такой степени, что Анастасия далеко не сразу смогла его узнать. Вернулся к чудом уцелевшей семье - во время Краснодарской операции во двор угодила русская авиабомба, прямо в молодой орех, росший метрах в пяти от стены, смотревшей в сторону от ворот. Никто не пострадал, но крыша дома была не уцелела, а стена ушла по диагонали внутрь и покрылась кратерами, подобно Луне. В воронке потом посадили яблоню.
Восстановили Николая в партии уже после войны, а в пятьдесят втором году под Ростовом у него, как принято было говорить в городе “случилось крушение”. Помня об исключении из партии и видя происходящее в стране, Анастасия прощалась с мужем почти что уже навсегда - но судьба снова повернулась лицом, и виноватыми были признаны дорожные рабочие.
С детьми у них тоже все вышло как нельзя лучше - Геннадий и Александр пошли по уже традиционной семейной линии - в машинисты, красавица же и отличница, золотая медалистка и спортсменка, предмет поклонения местных школьников Нелли отправилась в Ростов - учиться на доктора.

LI 3.9.25